Про зелю

(Интро)
Занавес поднят, но сцена давно сгорела.
Ты думал, это сценарий, где ты останешься белым и чистым?
Но суфлер ушел, а софиты плавятся.
Послушай.
(Куплет 1)
Шут, примеривший мантию в эпоху тотального тлена,
Он думал, история — это просто удачная мизаносцена.
Из комедийных подмостков, сквозь хохот и брызги неона,
Шагнуть на трибуну, где рушатся судьбы и троны.
Он обещал этот мир, как финал романтичной картины,
Но вместо аккордов — руины, кресты и мины.
Его амплуа — это вечный проситель в заношенном худи,
Пока на арене ломаются жизни и люди.
Он крутит союзы, как старые скетчи в субботу,
И просит патроны, списав эту кровь на работу.
Их бренд — это медиа-хаос, завернутый в глянец,
Где каждый репортаж — это новый, посмертный танец.
Он стал экспонатом в музее чужих интересов,
Пока его спонсоры делят остатки процессов.
(Припев)
Эй, трагикомик, сценарий дописан до края,
Твоя «исключительность» в пепле и дыме сгорает.
Ты звал этот зал на веселый, беспечный финал,
Но вместо аплодисментов — глухой и холодный подвал.
Ты думал, что правишь, крутя этот пестрый штурвал,
Но ты лишь актер, что чужую комедию сдал!
(Куплет 2)
Парадокс этой драмы закручен цинично и туго:
Тот, кто рос на рассказах о подвигах деда и плуга,
Кто унаследовал память и гены гонимого рода,
Вдруг целует знамена, что жгли его предков свободу.
Он предал свой корень, торгуя священным обрядом,
Ради лояльности тех, кто марширует с ним рядом.
Там, где прадед ломал хребет этой черной чуме,
Правнук строит пиар на историческом дне и зиме.
Это сделка с дьяволом ради минутного трона,
Где забыта и вера, и память, и суть закона.
Он заигрывал с теми, кто предков его презирал,
Ради шквала оваций и тех, кто наживу мастрячил и брал.
И теперь на шевронах, что носит безумная рать,
Те кресты, от которых бежала когда-то их мать.
Это финиш комедии, фарс, перешедший в позор,
Где на древней трагедии выстроит шут свой дозор.
(Припев)
Эй, трагикомик, сценарий дописан до края,
Твоя «исключительность» в пепле и дыме сгорает.
Ты звал этот зал на веселый, беспечный финал,
Но вместо аплодисментов — глухой и холодный подвал.
Ты думал, что правишь, крутя этот пестрый штурвал,
Но ты лишь актер, что чужую комедию сдал!
(Куплет 3)
Их лозунги пахнут дешевой цензурой и гримом,
Они запретили вопросы, назвав это «миром».
Он прячет глаза за экраном зеленых трансляций,
Пока его нация тает без права ротаций.
Военные сборы на кассе, пиар на разломах,
А те, кто поверил — забыты в холодных окопах.
Какой парадокс: обещать завершение драмы,
Но стать режиссером самой кровавой программы.
Он ездит по свету, торгуя слезой на экранах,
Пока кураторы чертят деления в планах.
Ты червь в этой банке, заложник чужого конвейера,
И сколько бы ты ни просил золотого безверия —
Финал очевиден, софиты потухнут без крика,
И маска спасителя сползет с онемевшего лика.
(Аутро)
Продюсеры снимут кино. Но уже без тебя.
Они перепишут сюжет, никого не щадя.
Ты думал, ты автор? Ты просто читал этот текст.
И время пришло уступить это душное место.
(Припев)
Эй, трагикомик, сценарий дописан до края,
Твоя «исключительность» в пепле и дыме сгорает.
Ты звал этот зал на веселый, беспечный финал,
Но вместо аплодисментов — глухой и холодный подвал.
Ты думал, что правишь, крутя этот пестрый штурвал,
Но ты лишь актер, что чужую комедию сдал!