Рубашка

                Море не имеет границ, оно — как человеческая душа
                в минуту самого высокого полета.
                (Юозас Грушас)               

Нестерпимо больно было идти по крупной, раскалённой полуденным солнцем гальке к морю. Но море манило, искрясь и змеясь. Оно обещало. Обещало так много. Сейчас она войдет в него и поплывёт «до бирюзовой воды». Граница видна отчетливо. И кто это сказал: «Море не имеет границ»? Сердце бешено колотилось. Нет, не от физического напряжения. Она чувствовала себя летучей рыбой. Ещё пара взмахов – и вот она, бирюзовая мечта. Осязаема. И даже запах у этой воды – особенный какой-то. Бирюзовый.

— Ненавижу гладить. Никогда никому не гладила рубашек.
Она улыбалась. Как тогда, в юности, в Пицунде, при нарушении границы просто моря, где плавали все, и пространства, куда добирались лишь немногие. Счастливчики. Ей льстило его внимание, окрыляло его обожание. Крылатая рыба, которой подвластны сразу две стихии. Как минимум две…
— Я никогда не буду гладить тебе рубашки. Или это будет последнее, что я сделаю для тебя, – повторила и залилась звонким, счастливым смехом. Рыбы так не умеют. Даже крылатые.

Он ей сулил «златые горы» с такой лёгкостью, будто они лежали у него в кармане вместе с мелочью на мороженое. Это не был обман. Это было его желание. Искреннее. И несбыточное. Обыкновенная иллюзия счастья. Она понимала, но уже провалилась в зыбучий песок прекрасной, благоухающей прелюдии. Теперь гальки не было, но  ступням – горячо. Правда, если быстро-быстро бежать к воде, то ожог почувствуешь не сразу – только когда вынырнешь из ласковой, подарившей блаженство и усыпившей бдительность среды, в которой ты – как рыба в воде.

Время – это тоже стихия. Стремительная, когда «здесь и сейчас» – не на вес золотого песка под ногами, которого – горы, а невесомо и неуловимо, как молодой месяц, который вдруг оборачивается полновесной лунной рыбой, а затем исчезает в никуда. Бесследно. Чья стихия – время? Любви?

Всё начиналось с пустяка – волненье, шутки.
Потом размыло берега – а это жутко.
Зачем я это всё пишу? – сомненья глупы,
Когда в ушах прибоя шум хохочет грубо.
А море? Билось в берега, кидало камни.
Ему б меня оберегать, не то ведь – кану…

Был конец июля, а казалось – глубокая осень пришла и поселилась в душе, лишив её полёта. Пришла и осталась.
— Зачем ты привез меня сюда? – она не знала, о чём говорить. Говорить не хотелось. Хотелось плакать. Когда судьба уже решена, но герои ещё пытаются доиграть свои роли, молчание – особенно тягостно. Они стояли у «самого жёлтого моря». Это была её шутка. Она ощущала себя старухой, которая собственными руками разбила новенькое корыто, подаренное, между прочим, не её нынешним визави. Мосты в прошлую жизнь не были сожжены. Они были просто разведены. С того берега машет белым флагом одна реальность, на этом – другая. Уже не иллюзия. Параллельная реальность. Финский залив, вдыхая леденящий ветер, выдыхает неприязнь. Или ей это просто кажется?

— Я же обещал показать тебе Питер.
— Ах, вот оно что! Выполнить хоть что-то из обещанного, – улыбается она. Но это уже совсем другая улыбка. На грани ухмылки.
Он приехал сюда другим – прозревшим и, может от этого, поблекшим. В гармонии с этой рыжеватой холодной водой, с этим неприветливым дыханием Балтики.
— Я не вижу нашего будущего. Перестал видеть, – выдавил и отвернулся.

Глядя на хилые сосенки с обнажёнными, причудливыми корнями, похожими на огромных пауков, жадно загребающих песчаный грунт, она вспомнила пицундские сосны. Мощные, стройные, с раскидистыми кронами и длиннющими пушистыми ресницами хвои. На фоне бирюзы залива. Ничего не сказала рыбка…

В кривое зеркало гляжусь – глухонемая –
Я прошлым вовсе не горжусь, скорее – маюсь…

Когда не хватает дыхания, легкие превращаются в тяжелые жабры, летучая рыба чувствует себя доисторическим потанихтисом*. Ныряет к корням. Путается в них: слишком много, очень давно – для рыбьей памяти…
Питер был городом её предков. Таким прошлым можно и гордиться. Чтобы не плакать.

Помнишь Мызу, что звалась «Новой»?
(гнёзд фамильных у семьи – много)
Декабристы – не цветы – люди.
И без имени ручей – будет
жарким летом утолять жажду,
А родник – питать и впредь корни.

Вспомнила бабушкину старшую сестру – тетю Люсю. И её рассказы, как проводили лето в Оржицах, что на Безымянном ручье, в имении декабриста Оржицкого, внебрачного сына графа Петра Кирилловича Разумовского и Александры…
— Ну вот, опять забыла отчество, надо будет посмотреть, когда вернёмся, — механически подумала она, глядя куда-то в глубину, в бездну. — Та, другая, тоже была урожденной Разумовской. Не то племянница, не то троюродная сестра. — Да, не единственный адюльтер в благородном семействе, — вздохнула и побрела вдоль берега к гостинице, как будто забыв о собеседнике.

Говорили, – так сошлись звёзды:
память – снам, ключи – земле росной.
По воде мои следы – слёзны,
на губах – солоноват воздух.

— Пора из Петербурга в Москву, а то губы сохнут. Невские.
Она старалась шутить. Сейчас у неё осталось только два чувства — чувство собственного достоинства и чувство юмора. Второе, пожалуй, начинало подводить.
Преодолев к вечеру следующего дня глубокую колейность федеральной трассы, вынырнули в московские пробки. Заехали в ближайший магазин, закупились. Всё буднично и мирно, будто ничего не стряслось. А был ли Питер, был ли залив?
Отпуск закончился. Завтра на работу.

— Неси рубашку, — тихо сказала она.
Он осекся. Она включила утюг. В голове ехидный голосок хихикнул: «Пытка».

Рассекая волны тонкой голубой материи, разглаживая морщинки, напоминающие улыбчивые мимические у глаз — те самые, в которых ещё прятались оттенки южных иллюзий, — утюг-пароход шёл курсом, послушным её воле. Она работала сосредоточенно, выглаживая воротничок и манжеты. Идеально.
— Вот. Теперь ты знаешь, что я неплохо это делаю.
Он замер в дверях. В глазах стояли слезы — искренние — не скупые.
— Давай... сделаем вид, что я просто ушёл на работу.

Она посмотрела на него. Внутри было пусто, как в раковине, выброшенной на берег после шторма. Там всё ещё шумело море, но жизни уже не было.
— Так ты и правда ушёл на работу. Зачем же делать вид? — произнесла она голосом с нотками булата. И сама похолодела от безжалостности металла.
Он пошатнулся, будто кто-то толкнул его в грудь. Взял теплую ещё рубашку и медленно вышел. Дверь закрылась тихо. Сползая по стене на пол, она подавила рыдания. Надо дождаться, пока он отойдёт достаточно далеко, чтобы не слышать.

И снова на берег бреду… и не узнала –
Где и не чуяла беду – теперь завалы…
Окаменели берега – и я врастаю…
А море бросится к ногам…
И я растаю…


Бонн-Москва, февраль 2026 г.


*Потанихтис (лат. Potanichthys) — это род вымерших лучеперых рыб, живших в среднем триасовом периоде, около 235 - 242 миллиона лет назад. Это древнейшая из известных науке летающих или планирующих рыб.