Мой Каспий

 Когда живёшь рядом с чем-то необычным для других, но привычным и обыденным для тебя, то просто перестаёшь это замечать. Нечто становится незыблемым и само собой разумеющимся — тем, что будет в твоей жизни всегда. Оно существует, и его не может не быть.

Для меня это море. Мне посчастливилось вырасти рядом с ним. В любую минуту можно сорваться с места — и вот ты уже подныриваешь под волну, и она несёт тебя к берегу.

Нет, оно не плескалось за дверьми моего дома, вечерний бриз не укутывал меня своей лёгкой шалью, а утренние рассветы я не встречала, бродя по его берегам. Но стоило сесть на электричку — и через двадцать минут ты уже идёшь по сухой солёной корке песка, вдыхая густой запах йода и водорослей, а где-то совсем рядом уже слышен ровный, низкий гул прибоя.

А между схлынувшей с электрички толпой уже снуют мальчишки-торговцы, громко зазывая: «Со льдом вода! Со льдом вода! Покупай воду!» А кукуруза! Какое море — без кукурузы? Горячей, посыпанной солью. Пока добираешься, обязательно насладишься вкусом этого сладкого жёлтого початка — и снова ловишь носом тёплый запах поджаренной кукурузы, смешанный с солёным воздухом.

Здесь, на Приморском пляже, я впервые увидела море. Мы приезжали сюда с родителями, для которых главным было, чтобы мы, малыши, были в безопасности. Мир взрослых начинался там, вдали, где глубина. Чтобы добраться до неё, приходилось долго идти, шлёпая по мелководью и пугливо отскакивая от накатывающих волн. Но и туда нас не пускали. Наш мир был здесь, у берега, в «лягушатнике», а мир взрослых — там, вдали, где кончалось мелководье и начиналась глубина.

Однажды в природе произошёл сбой, и море внезапно покинуло свои привычные границы. Оно откатывало всё дальше и дальше, уходя куда-то за горизонт…

Чтобы добраться до него, приходилось очень долго идти по дну, растрескавшемуся от безжалостного солнца. Пахло сухой солью и пылью, а под ногами то и дело слышался тихий хруст — это крошился затвердевший соляной налёт. Уходящая вода оставляла после себя соль, которая высыхала, образуя твёрдый панцирь. Этот колкий соляной панцирь крошился под ногами, и его острые края больно ранили ступни. Крошка переливалась и сверкала в лучах солнца, напоминая нам слёзы. Да, это были слёзы моря. Ему было больно.

Я не помню, сколько это длилось. Долго. В газетах и по телевидению били тревогу: Каспий мелеет.

Вопреки всем прогнозам этот день наступил. Море вдохнуло полной грудью, расправило свои волны и разлилось во всей своей красе, восстановив границы своего морского царства. Оно вернулось так же неожиданно, как и ушло. В воздухе снова стоял тот самый запах — солёный, свежий, с лёгкой горчинкой, а гул волн будто заполнил всё вокруг.

Повзрослев, мы стали ходить на Шувелянский пляж. Общественного транспорта ещё не было, поэтому людей на пляже почти не встречалось.

Путь к пляжу был отдельным приключением — через песчаные барханы, где в низинах пряталась бахча с арбузами. Ни у кого из нас никогда даже не возникало желания сорвать эту сладкую ягоду. Здесь, на раскалённом песке, жизнь проявляла чудеса стойкости. Кроме верблюжьей колючки, почти ничего не росло, но и она дарила нам маленькие радости: в пору цветения мы собирали её миниатюрные цветочки, вдыхая их едва уловимый, сухой и пряный аромат, считая их редким угощением. Были и другие сокровища — пушистые серебристые кустики, названия которых мы не знали. Их мягкими листочками, на ощупь похожими на бархат, мы азартно чистили зубы.

А синеголовник плосколистный — та самая синяя колючка — была для нас оберегом. Её пучки висели практически в каждом доме у входа, защищая от дурного глаза.

Как правило, сюда мы приходили на целый день. Брали с собой провизию, мячи… Играли в ловитки, волейбол, закапывали друг друга в песке… Проголодавшись, стелили нашу «скатерть-самобранку» и за обе щеки уплетали картошку в мундире, зелень, фрукты… Вокруг простирались песчаные барханы, море манило своей чистотой, воздух был пропитан сладкой свежестью и тонким запахом нагретых солнцем трав, а над всем этим стоял ровный, успокаивающий шум волн. И всё же эта гармония была хрупкой. Иногда море менялось до неузнаваемости, являя свою грозную силу.

Налетал ветер — и сразу воздух становился резким, пах озоном, солью и пеной, будто сама стихия выдохнула этот колючий, ледяной запах. Сначала слышался далёкий низкий гул — он нарастал, как будто где-то за горизонтом кто-то медленно, с натугой раскачивал гигантский барабан. Потом к нему примешивался свист ветра, который цеплялся за скалы и выл, пробиваясь сквозь щели и камни.

Волны вздымались всё выше, с рёвом бросались на утёсы — и каждый такой удар отдавался в груди тяжёлым, гулким «бух», словно море колотило в исполинские ворота. Когда они разбивались о камень, вверх взлетала целая туча брызг: ледяные, солёные, они долетали даже туда, где стояла я, оседали на коже и волосах, а на губах оставался тот самый резкий, солоновато-горький привкус. Пена шипела, будто разъярённая кошка, и тут же стекала вниз, чтобы снова собраться в новую волну.

Грохот был такой, что собственные мысли тонули в нём: ни крика, ни дыхания — только этот неумолчный, тяжёлый гул, в котором слились рёв ветра, треск и шипение пены, глухой перекат камней где-то в глубине. Иногда между ударами проскальзывал короткий, влажный шорох — это откатывалась назад очередная волна, утаскивая за собой гальку и песок, будто сердито ворчала и копила силы для нового броска.

Я стояла поодаль от скал, и страх где-то глубоко шевелился — такой тихий, почти незаметный, будто далёкий отголосок, который тут же тонул в этом огромном, живом шуме. А поверх него поднималось совсем другое чувство — острый, звенящий восторг. Он рождался от того, насколько всё это было огромное, настоящее, неукротимое: воздух такой плотный и влажный, что дышать приходилось короткими вдохами, и каждый раз в нос бил этот запах шторма — сырой, солёный, живой.

На коже оседали холодные брызги, а внутри будто что-то расправлялось, становилось шире — словно вместе с этим грохотом уносило всё мелкое, суетное, и оставалось только это: я, скалы, волны и бесконечный гул, который заполнял всё вокруг. Он стучал в висках, отдавался где-то под рёбрами, и от этого было не жутко — а как-то пронзительно свободно, будто я вдруг увидела мир в его самой настоящей, необузданной силе и почувствовала себя частью этого размаха. В такие минуты казалось: пусть оно грохочет, пусть пенится и бьёт в скалы — я смотрю на это и не прячусь, я это чувствую целиком, до самого дна. И от этого становилось легко и горячо на сердце.

Шторм стих. Свинцовая гладь моря наконец успокоилась. На мокром песке осталась безмолвная дань его ярости: рыба с потускневшей чешуёй, чайки с изломанными крыльями, тёмные туши тюленей. Ветер лениво шевелил перья, но жизни в них уже не было. От песка тянуло сыростью и йодом, а тишина после грохота казалась особенно пронзительной.

И в этом суровом, безжалостном зрелище была своя, строгая и первобытная красота. Безжалостный Каспий. Он мог быть и таким.