Я не хочу снова

Пока вставал — синяки разукрасили
матрас и спинку кровати.
Тело, будто после добровольной эвтаназии.
За окном фонтан в оправе ржавой ограды,
как вытянутый из ниоткуда,
с водой, поросшей окурками и пластиковыми бутылками.
По шее ползёт простуда,
и небо стерильно вылито.
Стук часов. Двадцать две минуты.

Срывается дверь вовнутрь.
— Шоджи, пора выходить,
мой глупый,
нерастраченный.
Ты думаешь, кого-то трогает
вся твоя эзотерика и изящная мистика?
— Наоки, ты о чём?
Я смотрел в окно,
а не куда-то ещё.
— Ладно, пойдём.
Возьми платок
и запомни:
я почти ни при чём.
— Да хватит,
можно детальнее...
Руки втираются в спину,
мёрзлые, синие.
Волосы с запахом мёда
и ещё чего-то липкого.
— Прости, я забыла...
Губы делают шаг,
как июньский ветер,
застилают лицо.

Извиваются трамвайные поручни,
гладкие, металлические.
Сакура вскрывается истерически,
багровея, как ладонь туберкулёзника.
Пролетела скорая.
— Ты не здесь всё время.
Блеск щёк краснопёрых
врезается в кожу.
Она уходит в конец вагона.
Мы одновременно выходим
через три остановки.
— Эй, Шоджи, ты где пропадал?

Если бы только я знал
причину. Роль.
Скорченный ноль
разинутых ртов,
жёлтых зубов.
Наоки,
где же твоя любовь?
Когда жизнь замыкается, обретает
всё то, что имеет камень,
привязанный к тощим запястьям.
И мысль одна не отпускает:
ведь я не он.
Ведь я занимаю место
в клешнях созвездий,
этой картонной бездны.

— А вот и ты, Шоджи.
Теперь она мягкая,
ещё немного — растает,
останется горстка гаек.
Ну и бред.
— Может, вместе пойдём на обед?
— Я буду рад.
— Тогда до встречи.

Слипаются веки.
Ещё один бесполезный вечер
и её кроткий и трепетный стон
на грани реальности.

Это счастье.
Это «люблю» на один грамм больше.
Эти «целую» в каждом втором сообщении.
И занемевшее предплечье опускается кожей
на шею с родинкой,
такой маленькой,
что та едва соприкасается
с пунктиром существования.

Я уставился на экран.
Её имя в левом верхнем углу,
подобно эфиру, сапфирам,
целому миру,
разверстому,
лучшему из возможного,
без назойливых указателей выхода.

Она отрывается...
Наоки, честное слово,
я не хочу снова.
Каждый вдох — как шрапнель, как бомба,
разорванная в альвеолах.
Всё дальше от дома
и ломкого сопения
под боком.

«Какая ирония, что твоя опора
была шестерёнкой в этом...»
Тени ложатся вверх.
Тени скользят по ветру.