НП

Я не посвящу тебе ни строчки,
Ни боли, что сжигала мне нутро.
Ты стала не судьбой моей — лишь точкой,
Где всё живое кончилось давно.

Я не отдам тебе ни сна, ни взгляда,
Ни тишины, где плакала душа.
Ты выбрала себя — и вот награда:
Себя нашла, но всё потеряла.

Твои слова — как холод без рассвета,
Твой взгляд — броня, твой голос — приговор.
Ты не искала в человеке света —
Ты требовала света на свой взор.

Ты говорила: «Я другой не стану»,
И этим всё решила наперёд.
Ты берегла не сердце — только рану,
Чтоб ею оправдать любой свой лёд.

Когда другой оступится — осудишь,
Разденешь душу, выставишь на смех.
Но если грех твой собственный — забудешь,
Как будто грех — не грех, а первый снег.

Ты правду видишь — ясную, живую,
Но отвернёшься: будто стало тьмой.
Ты предала не жизнь мою чужую —
Себя ты предала перед самой собой.

В тебе так много гордого обмана,
Так много веры в собственную тень.
Ты молишься не Богу — из тумана
Тебе святее собственная лень.

Люби себя. Люби сильней, до крика.
Носи свой холод, будто царский знак.
Но не зови душой свою привычку
Всех обвинять и оправдать свой мрак.

Ты не предашь? Нет, предашь любого,
Когда на чаше будешь ты сама.
Тебе важнее собственное слово,
Чем чья-то боль, надежда и судьба.

Ты копишь зло, как письма без ответа,
Обидами кормишь пустоту.
И даже если в сердце нету света —
Ты назовёшь гордыню чистотой.

Ты выбрала себя — так стой до края,
Не прячься в слёзы, слабость и печаль.
На людях — лик невинного страданья,
Внутри — холодный, выученный жаль.

Ты всем расскажешь, как им надо каяться,
Кого прощать, где падать, где терпеть.
Но стоит только правде прикасаться —
В тебе уже не хочется смотреть.

Ты душу чью-то раздавила просто,
Потом сказала: «Я сама в огне».
Но боль твоя давно не стала ростом —
Она лишь грязь, застывшая на дне.

Ты всех очернишь, чтоб казаться выше,
Ты всех осудишь, чтоб самой сиять.
Тебе бы не к чужим сердцам быть ближе —
А в зеркало подольше постоять.

Там всё увидишь: страх, расчёт и рану,
И гордость, что сжимает, как петля.
Ты строишь близость, будто бы капканом:
Где любят — там виновны после дня.

Ты скажешь: «Я себя лишь берегла».
Но это не достоинство, а бег.
Ты выбрала одну себя — смогла
Остаться пустой среди близких людей.

И даже дети — не предел гордыни,
Не тот рубеж, где дрогнула душа.
Ты мать лишь там, где боль твоя в картине,
Где можно плакать, зрителей держа.

Ты говоришь: «Я ради них терпела».
Но ради них ли? Или для себя?
Ты просто роль красивую надела,
Чтоб мир жалел, не видя, кто судья.

Когда ребёнок тянется за светом,
Ты гасишь свет, чтоб видели тебя.
Его слеза становится билетом
В спектакль, где главная — опять твоя.

Материнский зов в тебе был тише,
Чем голос эго, жадного к победам.
Ты слышишь только то, что хочешь слышать,
А детский страх считаешь слабым следом.

Ты можешь клясться: «Я их не оставлю»,
Но оставляешь каждый раз внутри,
Когда свою обиду ставишь главной,
А их любовь бросаешь у двери.

Тебе бы их беречь, а не калечить
Молчаньем, властью, холодом вины.
Но ты им вместо дома даришь вечер
Своей бесконечной внутренней войны.

Ты не прощаешь даже тем, кто мал,
Кто не умеет правильно просить.
Ребёнок виноват уже, что стал
Твой мир собой невольно тормошить.

Он должен понимать твои обиды,
Он должен быть удобным и немым.
А если плачет — значит, снова стыдно,
А если просит — стал почти чужим.

Ты называешь это воспитаньем,
Но это власть, завернутая в боль.
Где вместо сердца — вечное страданье,
Где мать не мать, а раненый контроль.

И страшно не то, что ты себя любила,
А то, что даже там, где детский взгляд,
Твоя любовь себя не победила —
И дети стали фоном для утрат.

Ты выберешь себя в их день тревоги,
Ты выберешь себя в любой беде.
Им нужен дом — а ты даёшь им роли
В своей холодной внутренней войне.

Потом ты скажешь: «Я же всё отдала».
Но правда глубже режет, чем слова:
Ты не любовь им в руки передала,
А груз, где виноваты все сперва.

Пусть Бог рассудит то, что ты скрывала,
Пусть время всё расставит по местам.
Но если мать себя не обуздала —
Что остаётся маленьким сердцам?

И я не посвящу тебе ни строчки,
Но эту правду всё же допишу:
Когда в тебе сильнее эго дочки,
Чем мать в тебе — ты предала душу.

Я выбрал этот путь не от жестокости,
Не потому, что стал внутри чужим.
Я просто бился в стены твоей гордости
И понял: нет ни двери там, ни щели.

Я не ушёл туда, где легче дышится,
Я не сбежал, спасая только плоть.
Я столько раз кричал — ты не услышала,
Что даже крик устал тебя колоть.

Ты называешь предателем меня,
Как будто я разрушил всё однажды.
Но ты меня предала не за дня —
Годами. Тихо. Медленно. И страшно.

Ты предавала молча, без ножа,
Без громких сцен, без видимой измены.
Ты просто не пускала в дом душа,
Где вместо сердца — каменные стены.

Ты предавала тем, что не внимала,
Когда я падал рядом и молчал.
Ты видела, как боль во мне кричала,
И делала вид, будто я устал.

Ты предавала тем, что всё сводила
К себе, к обидам, к правоте своей.
Я приносил любовь — ты находила
Лишь повод стать холодней и злей.

Ты не видала этого предательства.
А может, видела — и прятала во тьме.
В твоих глазах виновен тот, кто сдался,
А не тот, кто довёл любовь к зиме.

Твоё эго выше гор и воли,
Тяжелей камней, упрямей темноты.
Я бросил всю любовь свою на поле,
Но не сжёг в тебе твоей же пустоты.

Я думал: нежность, верность, годы, муки
Растопят лёд, пробьют твою броню.
Но ты взяла мои живые руки
И бросила их в собственную войну.

Ты посчитала: я тебя предал,
Когда я просто выжил после боли.
Но кто из нас годами убивал
Любовь молчаньем, гордостью и солью?

Кто не услышал ни слова, ни пожара,
Ни просьбы, ни последнего «пойми»?
Кто каждый раз, когда душа дрожала,
Смотрел сквозь боль холодными глазами?

Не слышишь. Не слышишь. Ни слова. Ни крика.
Ни правды, что бьётся в груди кулаком.
В тебе так много собственной великой
Обиды, что всё остальное — песком.

Я падал к ногам не от слабости даже,
А потому что хотел сохранить.
Но если душа твоя глухо откажет —
Чем можно её, кроме правды, пробить?

Ничто не помогло: ни слёзы, ни годы,
Ни верность, ни раны, ни Бог, ни беда.
Ты выбирала свои переходы,
Где ты не виновна нигде. Никогда.

И если теперь я кажусь тебе зверем,
Холодным, жестоким, чужим, не таким —
Запомни: я стал этим не от неверья,
А потому что живым был глухим.

Ты сделала боль мою лишней и мелкой,
Ты правду мою превратила в вину.
И вот я стою не с любовью — с осколком,
Который уже не вернётся ко дну.

Так можешь кричать, что я предал, что бросил,
Что я не сберёг, не стерпел, не простил.
Но я столько лет твою каменность носил,
Что сам под её тяжестью сгнил.

Я выбрал свой путь, потому что иначе
Ты высосешь душу и скажешь: «Терпел».
А я не обязан сгорать и плакать,
Чтоб ты называла любовью предел.

Ты предала раньше. Ты просто не видишь.
А может, и видишь — но прячешь во тьме.
Ты всех, кто любил тебя, тихо обидишь,
А после расскажешь, что больно тебе.

Я не посвящу тебе ни строчки мысли,
Ни памяти, ни боли, ни огня.
Живи, как хочешь, в собственной темнице,
Где все виновны — кроме лишь тебя.

Ищи того, кто снова будет верить
В твои слова, где правды нет давно.
Кто даст тебе себя опять измерить,
Чтоб ты сломала всё равно.

Не жди прощенья за свои склоки,
За гордость, что стояла вместо чувств,
За яд в словах, за ледяные сроки,
За неуваженье, ненависть и грусть.

Я не прощу, как ты любовь топтала,
Как делала из боли мой порок,
Как каждый раз себя ты оправдала,
А мне вручала собственный упрёк.

Что хочешь — говори. Что хочешь — делай.
Пусть мир поверит в праведность твою.
Но я-то видел: за душою белой
Ты прячешь только гордость и змею.

Ты любишь лишь себя — и это правда.
И так со всеми будет до конца:
Сначала нежность, после нож и жалость,
Потом вина на чужие сердца.

Ты выберешь себя в любой дороге,
В любой беде, в любви, в семье, в слезах.
И даже там, где ждут тебя с порога,
Ты будешь жить одна — в своих глазах.

Я не посвящу тебе ни строчки больше,
Ни сна, ни сожаления, ни мольбы.
Ты стала мне не раной — только прошлым,
Которое я вырвал из судьбы.

Живи своей дорогой, без ответа,
Без тех, кого не научилась чтить.
Ты слишком долго называла светом
Уменье только для себя любить.

И пусть теперь тебя ведёт гордыня,
Пусть греет эго вместо добрых рук.
Я ухожу. Не проклиная имя.
Но закрывая навсегда твой круг.