Чёрная курица

Четвёртый год как жила Марья вд;вой. Плохо жила — бедно. У Трифона, её бывшего мужа, деньжата водились, но по природе своей он скуп был невероятно. Верно, из-за своей жадности и сгинул. Как-то поутру ушёл в лес, взяв с собой чугунок, полный денег, и пропал. Искали, прочёсывали, аукали — бестолку. Места глухие, да болото гиблое, нечистое. Решили, что утонул или леший увёл. Осталась Марья с пустыми руками и пустым двором.
Вот только куры и спасали. Было их у неё пятеро. Несушки добрые, несли яйца крупные. С такой жизнью, почитай что золотые. Марья их меняла на хлеб да на крупу. А потом куры стали пропадать. На кого грешить — не знала. Не лиса — следов нет. Не ястреб — ни пера, ни пуха не оставалось. Ложились спать все пять, а на утро — четыре. А потом три. Вот уже и две. Хоть волком вой, хоть в небо синее кулаком тряси, а кормилиц не вернуть. Осталась одна, последняя — чёрная, с белым хохолком, глазастая, да и самая старая.

Марья подумала, подумала и решила курицу в избу забрать. Не к ночи будет помянуто, а вдруг и её кто утащит. Принесла сена и соорудила за печкой что-то наподобие гнезда. Курица поцокала клювом, покачалась на лапах, да спать завалилась, сунув голову под крыло.
Марья посидела у окна, посмотрела на огонёк лампадки, повздыхала, перекрестилась и тоже спать легла.

Утром проснулась: глядит, курица сидит на гнезде и на неё смотрит. А рядом, на полу, блестит что-то. Марья подошла, нагнулась — монета. Старая, серебряная, с двуглавым орлом, вся в царапинах, с одного бока к ней земля присохла.
Марья поскребла монету пальцем, поднесла к свету. Настоящая… Вот только чья, откуда? Но монету всё же спрятала в кубышку, на самое дно положила, и пошла по воду. Пока шла, радовалась: вот же чудеса, счастье нежданное.
А наутро на полу новая монета. Ещё одна. А потом ещё. Решила Марья проследить, что за чудеса такие. Уселась ночью у окна, избу только свет лампадки освещает. Сидела, сидела, да всё же сон её сморил. Глаза открыла только когда услышала, как о половицу что-то стукнуло и покатилось, прямо к её ногам. Монета. А на пороге курица стоит, гребень набок свесила, и на неё смотрит. Поняла Марья, кто монеты носит.
Каждую ночь курица приносила по монете. Марья копила, откладывала, стала добрее лицом, светлее. Про мужа забыла, да и горе своё отпустила.

А вот у горя память была хорошая. Оно только на время пальцы ослабило, да притаилось.

Как-то поутру проснулась Марья, когда солнце уже давно нагрело половицы. Пошла печь топить и видит — курица у гнезда мёртвая лежит, глаза на выкате, мутными плёнками заволокло. Клюв уставился строго вверх, а гребешок налился бордовым. А рядом с клювом последняя монета блестит.
Кинулась она к курице, схватила в руки, а у той голова повисла, удерживаемая тонкой полоской кожи. Испугалась Марья: кто же её кормилицу так?

Смотрит — а на половицах землица подсохшая. Откуда — не понятно, да мало ли неразгаданного за последнее время случилось. Подняла монету, зажала её в кулаке и успокоилась. И как-то все вопросы сами собой отступили, стёрлись из памяти.

А курицу Марья вечером закопала у забора, погоревала, даже всплакнула тихонько, да утешением в печали стала кубышка, полная денег. Но избу с той поры запирать накрепко стала, от греха.
Месяц прошёл. Марья привыкла к достатку. Купила новых куриц, козу завела, в доме тепло и сытно. Вот только спать плохо стала.

Как-то ночью проснулась в холодном поту. Темно, за окном ветхая луна повисла, еле-еле светит. А в избе такой холод, что кровь стынет. Марья поворочалась, пытаясь поудобнее устроиться, да тут взгляд на окно упал.
Из темноты на неё через окно кто-то смотрел.
Марья вся съёжилась. Огонёк лампадки вздрогнул пару раз, зашипел да погас, расползаясь сизым дымком по углам. Совсем темно стало, только по половицам от окна по лунной дорожке поползла тень — чёрная, густая, словно болотная жижа. Доползла до самой кровати, на которой скрючилась почти переставшая дышать Марья.

Она зажмурила от ужаса глаза и зашептала молитву. Сколько прошло времени — не помнила, ей показалось, что целая вечность. Лёгкие жгло от нехватки воздуха, в висках гулко бухало: «Спаси-сохрани, спаси-сохрани…»
В окне щурилась луна.

Утром под окном Марья разглядела примятую траву — значит, не показалось ей. Значит, придётся держать оборону, защищать только-только налаживающуюся жизнь. Избу Марья заперла накрепко, да для пущего спокойствия к силе молитвы рядом с кроватью прислонила топор.
Села ждать незваных гостей. От жара с печи разомлела, и стало её в сон клонить. Лунная каёмка плывёт сквозь ночные облака, улыбается щербатым ртом. Баюкает.
Сквозь сон слышит — хлюпанье. Словно по грязи кто-то бредёт, тяжело переставляя ноги, и с каждой ступнёй раздаётся глухой, вязкий звук.
Подскочила Марья, прижала топор к груди. Смотрит — а дверь в избу настежь открыта. А на пороге человек стоит, да с него вода течёт — не каплями, а тонкими непрерывными струями стекает. Вода чёрная, илистая, с ряской. Ноги серые, разбухшие, босые, кожа обрывками свисает, как мокрые тряпки.
Марья боится смотреть, но взгляд так и ползёт вверх, всё выше и выше. По облепленному мокрой одеждой телу. Он стоит боком, но тут голова медленно поворачивается, слышен хруст позвонков.
Марья закричала, пытаясь спрятаться за топор.
На неё пустыми провалами глаз уставился… Трифон.
Топор грохнулся об пол. А Марья рухнула в подушки.

;;;

Очнулась она на рассвете. От ночного гостя на полу только пятно мокрое осталось — как напоминание. Чтобы Марья помнила: не сон это — явь. Это было, и снова будет, если не исправить то, что натворила.
Что деньги, что носила чёрная курица, — не дар, не чудо. И что счастье её — краденое. Чужое горе, что было заперто на дне болота.
Марья встала, достала кубышку, высыпала на стол всё, что осталось. Пересчитала деньги. Часть уже истрачена, но то, что ещё было, — целая горсть серебра и меди. Она ссыпала деньги в холщовый мешок, завязала и побежала в церковь.
Всё отдала батюшке, до копейки. Сказала: «На помин души, на нищих, на сирот». Не сказала — чьей души. Сама не знала. Трифоновой? Своей?
Вернулась домой, дверь запирать не стала. Села у окна, положила руки на колени и стала ждать.
Когда стемнело, услышала, как за окном что-то звякнуло. Марья обернулась и в лунном свете увидела за окном тень. Тень человека, который стоял и смотрел. А потом она покачала головой — и исчезла.
Больше Трифон не приходил. И сны Марье снова снились светлые.
Жизнь постепенно наладилась. Потому как запомнила Марья: отдать — это единственный способ не потерять себя.