Из книги Бездорожье 2

Что юность? Дерзкие мечты.
Любовь, потребность идеала...
Но погоди, поймешь и ты,
И пересмотришь все с начала.

Себя ты станешь презирать
За то, что ластясь вроде суки,
По рабски будешь пожимать
Мерзавцам подленькие руки.

Смиришься с прозой жизни ты,
Предашь мечту, как так и надо.
В саду души умрут цветы,
Запахнет плесенью из сада.

А если станешь сад хранить
И белый цвет его прекрасный
Один будешь всегда, всечасно,
И к тридцати устанешь жить.

Тогда в мирской тоске тягучей
Подкатит к сердцу злая месть...
Но ты уймешь тоску и спесь,
А сам уйдешь за мрачной тучей,
Оставив этот мир, как есть.

       ***
Тяжелыми буграми лед на окнах.
В квартире от него темно.
Ни цепкой рифмы, ни рубля в кармане,
Лишь грусть тягучая, как длинная дорога.

И страшно мне... Мне хочется участья,
Бежать куда-нибудь от жуткой тишины,
Но образы обиженных когда-то
Моих друзей вдруг стали на пути:

"Куда же ты"
И вот я на коленях,
Молю в слезах, чтоб рухнул потолок
И прекратились милые виденья.

А это кто? Откуда и зачем?
И ты! О Господи! И ты на праздник мести!
Чтоб прежде умер я, пришла и Ты
Лишить меня достоинства и чести.

       ***
В тот вечер выпить было не с кем.
И я как будто нелюдим,
Задернул шторы-занавески
И водку сел хлестать один.
Уселся рядом пес косматый
И громко бил о пол хвостом.
А я, немного косоватый,
О чем-то думал, о своём.
И вновь налил. Так раз за разом,
В мозгах уже дымил туман...
Вдруг сделав страшную гримасу,
Сошел с портрета Мандельштам.
Как только он покинул раму,
Я пригласил, подал стакан,
А закосев, он ляпнул спьяну:
"Ты не поэт, а графоман.
Вцепились крепко мы друг в друга.
Он мне до искр ударил в глаз,
Я улетел в передний угол
И крикнул псу: "Авгурий, фас!"
А он, подлец, рыча под лакой,
Был с Мандельштамом заодно.
Изобразил мне фигу лапой,
Сказав: "Он прав. Стихи - дерьмо"
Я утром встал с разбитой бровью...
Поэт не чувствовал вины.
Отмыв пиджак от моей крови,
Смотрел, как прежде, со стены.

       ***
Веселые песни я не пою.
Потому что не знаю веселья.
Водку один по ночам я пью,
А после блюю с похмелья.

На столе моем видя кучу бумаг,
Окурок в тарелке, пробку от вермута,
На стенке нахмурился Пастернак
И улыбнулся Лермонтов.

Я, конечно не брит,
                и в глазах злые блески
По грязному полу хожу босиком,
Ковыряет, как спичкой в ушах,
                голоском
Динамик,
         Где так надрывается Вески.

Как этот динамик, мне надоели
Все эти люди, которых люблю,
Вот почему я на прошлой недели
Окошки побил, расходясь во хмелю!

Но ведь окошки - в своем же дому!
И если порвал, То свою же рубашку!
Зачем же тогда меня тащат в тюрьму
Когда у всех целы и окна, и чашки?

А если случалось, я в пьяном ударе
Соседей смешил и прохожих людей...
Но не грозил им ножом и пожаром
И в уксусе с луком не жарил детей.

Надо ли прятать меня за решетку.
Повесить на сердце железный замок.
Чтоб медленно я подыхал от чахотки,
Вами, как псами затравленный волк

       ***
Высокий храм. Там тишина и тайна,
Тяжелые затворы изнутри...
И белых птиц медлительная стая
Над куполами в облаках парит.

Фруктовый сад. Цветущие деревья
Тревожно наклоняются ко мне.
К высокому крыльцу ведет аллея,
Фонтанами сверкая в тишине.

Уверенно стучусь в одежде рваной
В дверь мраморную грязным сапогом
И матерно кричу:
                - Открой, дневальный!
Я в этом храме буду королем!

...Летели дни, но храм еще безмолвней,
Желанней становился и нужней,
Но, как назло, молчали колокольни,
Никто не появлялся у дверей.

Года, года тянулись облаками,
Я ползал на коленях и молил
Того, кого я проклял со слезами,
Кого в слезах, так искренни простил.

Тогда совсем, совсем изнемогая,
Я умирал... И, наконец,
Открылась дверь, и жрица молодая
Мне поднесла и посох, и венец.

Внесли меня в разубранную залу,
У алтаря уже молился поп.
И дань последнюю святому идеалу
Тихонько опустили в белый гроб.

А там за белыми, за мертвыми стенами,
В дверь мраморную грязным сапогом
Стучит другой...Но лишь под потолками
Стихает: "Хра-а-ме буду-у короле-е-ем"

       ***
Куплю костюм и фетровую шляпу
Трость с позолотой,карты и наган,
Пройдусь по жизни, как пират по трапу,
И заборт в море выброшу талант.
И вот тогда меня поберегитесь -
То будет не игра и не кураж.
Если сдаваться вы не захотите,
Я ваш корабль возьму на абордаж.
Всех злых и гордых побросаю в трюмы.
Кормить их стану пшенкой и треской,
Чтоб их в неволе посетили думы
О жизни потребительской мирской.
Пройдусь по жизни, как пират по трапу,
То будет не игра и не кураж -
Чтоб корабли крутых головотяпов
В открытом море брать на абордаж.

       ***
Моё счастье сочтите позором.
Я за всё благодарен судьбе.
Был я пьяницей горьким и вором
В вашей пёстрой весёлой толпе.
Не просил в истязаньях пощады.
Был от волчьего голода сыт.
И смеялся всегда от досады,
А от радости плакал навзрыд.
И за то, что на вас не похожий
И что пил сапогом из ведра.
Вы хотите разбить мою рожу
Не спешите, я умер вчера.

       ***
И вновь благодарен я Богу,
Что вышел из вязких болот
На эту прямую дорогу,
Где ходит разумный народ.
В кювет я не выброшу все же
Корявую эту клюку.
Ведь кто её знает, быть может,
сгодится ещё дураку.

             продолжение следует