О лете как о женщине...

О лете как о женщине...

Она — лишь Замысел. Прозрачная возможность.
Несозданный, но чувственный портрет.
В ней — тишина и неба непреложность,
И ждёт она, когда родится цвет.
Она — лишь холст, натянутый на раму,
Иль дикий мрамор, скрытый под землёй,
Чтоб воплотить божественную драму,
Назначенную ей самой судьбой.

И первым к ней приходит Живописец,
 Июнь, с палитрою из рос.
Зелёных трав и юных, светлых ситцев
Он лёгкий шёлк на плечи ей принёс.
Он кистью робкой, акварельно-влажной,
Дарует ей румянец первых зорь,
И каждый вздох её, неспешный, важный,
Рождает в мире новую лазурь.
Он лишь наносит контуры и тени,
Даёт намёк на будущую стать,
И мир, застыв в благоговеньи,
Её красу научится читать.

За ним — Ваятель, страстный, нелюдимый,
Её Июль, с резцом из знойных стрел.
Он видит в ней тот мрамор, что незримо
Под тонкой кожей красоты созрел.
Он лепит форму, жаркую, живую,
Из глины света, воздуха, огня,
И в плоть нагую, в страсть её слепую
Влагает мощь и ярость  дня.
Он отсекает всё, что было лишним,
Он создаёт изгибы бёдер, плеч,
И под его резцом, самим Всевышним
Направленным, чтоб в  плоть облечь.
Её святого, совершенства тела.

Последним входит Мастер-златокузнец,
Её мудрец, её вальяжный Август.
Он не творец, он — замысла венец.
Он придает шедевру вкус и статус.
Он бронзой плечи щедро покрывает,
Вплетает в косы золото полей,
Рубины ягод в губы ей влагает,
И делает её ещё пьяней.
Он полирует каждый ноготок,
Даруя блеск законченной работы,
И каждый мускул, каждый завиток
Доводит до последней, высшей ноты.

И вот она — законченный шедевр,
Сияет в раме синих небосводов.
Но скоро свет её поблекнет, стихнет нерв,
Таков закон всех творческих восходов.
Она исчезнет, станет вновь идеей,
Чтоб через год, под кистью и резцом,
Воскреснуть вновь, прекрасней и смелее,
В объятьях с вечным, любящим Творцом.

Константин Цунамин