Шаги от восхода к закату

Стихи 2026 год.

СТАРИК.

Часы, череда чисел, распоровшие дату
ускользающих лун.
Шаг черепаший от восхода к закату,
бесконечный счёт чёток, ожидания фортун.
Свет зажёгся в окне, старик одинокий
чай себе наливает.
Всё это видит через стекло сухонький тополь,
он это всё понимает.
Кладбище имён. Колчан паука.
Сорок лет назад
старик посадил это дерево под крик петуха,
чтобы видеть свой листопад.
Жизнь продолжается. Пчёлы жужжат.
Числа. Ходики. Поколения.
Листья падают и шуршат.
Часы могут остановиться, но не время.

СИМВОЛ ПОБЕДЫ.

Памяти пешеходов простых, воробьев и цыган,
жили когда-то, живут, и теперь мы их знаем.
Монумент в граните засунул руку в карман,
сидит и думает, что он гениален.
Вот стоят рядом Минин с Пожарским
и глядят на снующих всюду прохожих,
в контурах книг засыпают бесстрастно,
их дыхание кажется у каждого сонным.
Доброй ночи, Москва, башнями прорастая,
имперское марево над тобой зависает,
оба к вечеру покрываются влагой,
сидят старички и вокруг наблюдают.
Им не видно многих лиц и страданий,
не забыты их имена в позолоте,
и бархат их одежды не музыкальный,
Шопен штрихует дождь на киоте.
Символ победы русского единства
и гражданского подвига народа,
смотрит на нас родная столица,
и воздухом дышит мирская свобода.

НАСЛЕДСТВЕННАЯ ПУСТОТА.

Окидывая взором пустопорожнюю комнату,
озираются плафоны и треснувшее небо потолка.
Проснёшься в тишине и видишь темноту
пустой комнаты, в которой только вешалка одна.
Недвижим и отравлен матовым сиянием,
напиться лень и погубить себя,
тревога требухи и падение воды из крана,
сливаются суета и чья-то элегия.
Не заточение, но нега, не иначе,
зрачок для времени - любовь и забава,
тревога и регистр бубнит и плачет,
жизнь выскабливает людей державы.
Потухшая музыка - повседневности,
наследственная пустота, как символ чая,
переполнена раковина ненависти,
трудно без сыновей, одни разочарованья.
В тот день слёг на поле боя, чтоб воскреснуть,
бессмыслен, бесприютен и беспечен,
не случилось повседневность чуда воскрешений,
человек внезапно смертен и не вечен.

ГАММА ЧУВСТВ.

Жалеть не дело, запасись терпеньем.
Вбирай дар драгоценных, бывших слов,
имён живая гамма - наслаждение.
Не забывай и здравствуй праотцов.
Мы - красочная гамма и оскал победы,
прощайте города, голодный звук дворов.
Тушёной гречки с мясом в котелке отведай,
в угоду спирт, холодное движение цветов.
Ночью прикасаясь талыми губами,
в объятиях сын и дочь, жена, отец и мать.
Образ войны в нас живёт веками,
нам русским суждено всё время побеждать.
Храм объятий, небо - окончательный пейзаж,
дарованное изумление, здравствуй и прощай!
Мы - гамма звуков в светопреставлении глаз,
гудит рассудок и жаждет мук, за Родину страдай.
Мы - хроматическая гамма, здравствуй без оглядки,
живой вернулся из огненной войны - то сладкий сон,
ожидания счастья, леденцы, стеклянные лошадки,
так долго ждал тебя отчий и желанный дом.

МЕШУГА

Слабости блика — сотворения рукой или смыслом,
поэма уже неживая в отдалении и на страницах.
Всегда созерцаешь похмелье прохожих,
наблюдая первую пустоту без слов —
сотворение чисел и слов похожих
на сборник грехов из стихов.
Пусть другие вычисляют, как есть,
пронзая длину циферблата, погост и болезнь,
и ластятся к небу, заменяя несчастья
на счастье,
повторяя час за часом глубины молитв,
что не аукнуться и рта не раскрыв,
шагают по кругу,
догоняя друг друга.
Пусть молний брешь спешат иногда,
путь до расстрела — пунктир,
электричество цифр
наготове всегда.
Свет и слезы обнимать
и младенца купель распахнув лелеять
вращаются с точностью кутерьмы, как юла.
Нашатырь и тюрьма,
и чертёж окончательной бойни — суть угла.
Они пьют по глотку клейкий запах желаний,
власть бритвы опасной без оправданий,
и страх вечных спален пустых обещаний,
и слов одиночества всласть.
Вавилон, пирамиды, дороги овраг,
петляя, ожидают веками
и жалят венками,
лавки и ласки Творца просто так,
всё в осоке забудется ветхим дождём,
примирение на кладбище. Подождём.

ПОД ОБОЛОЧКОЙ

Проживая век под оболочкой лет,
одно и то же объяснять в ответ:
присутствие голов в отсутствии ума,
упавших книг и тел поглотивших глубина,
в посёлках цепенеющих разброд,
и битое стекло, и соль, родной народ.
Свет выключен, оставлены шаги,
накрой подушкой белый свет и спи, ни зги,
черствеет хлеб, на улицах остаток тишины,
была латынь, но не было кому сказать: «Обречены».
Дырявыми стали Колизей и Рим, и человек,
такое на коленях, ожидая трезвости разбег,
через столетие разбудите ночь и тмин,
и стаи убиенных птиц, и синь.
Проказа навзрыд — чешуя путешествий,
наваждение азарта, причина бедствий,
стучат молоточки и топчет и точит,
черты происшествий задолго до ночи,
из жизни картишек чужой и опасной,
случайный попутчик болтлив, но не страшно.
По воле чудес, по закону знакомств заманит,
хоть вор и пророк, непременно обманет.

УЛЫБКА ЛЮБВИ

Жизнь спеленали нежными руками и теплом,
а женщины нет рядом, есть нежелание проснуться,
чтобы бродить по снам с тобою босиком,
и вновь к тебе из прошлого вернуться.
Пробуждение проснувшись не парит, не плачет,
искать во сне тебя до бесконечности просто невозможно,
нет смысла кутаться, шуршать в кровати,
любовь не гаснет и не тает, а прикасания ничтожны.
Слова и звуки, и шествие не шаг к тебе, а бег,
уже без слов и будущее в прошлом далеко,
над жизнью чуть забрезжит и тихо тает снег,
качаясь вспышками беспечных узелков так высоко.
Лик недоступен, но стоит руку протянуть,
жизнь бесконечна, только мы не знаем,
любовь и мысль в улыбке - суть,
давно на ощупь мы это созерцаем.

ПОЭТ.

Он тот, кто мысли рифмой свяжет,
Из тех, кто никогда не будет врать.
Он тот, кто, не лукавя, прямо скажет,
И это будет сложно не понять.
Поэт устал творить и говорить о том,
Что добрый он, но добра не видел.
Он там всегда, где есть свободный дом,
И духом не упал, и веру не обидел.
Из всего своей рукой он изымает мысли,
Строки, как трещины в их очертаниях,
Излагают суть скомканной жизни,
Одна за другой продлевают молчание.
Чужие грехи фантастическим грузом
В печаль обращают лица знакомых,
Его метафоры, словно запах арбуза,
Мотаются вихрем по пустому дому.
Он ищет своё пространство и женщину,
Сон лишает рассудка и то, что будет,
Надежда найти свою главную истину
Исправляет чьи
Где-то снова влюбляются и умирают,
И без поцелуев жизнь доживают.

МЫ ИЗ ПРОШЛОГО

Нас музыка зовёт
туда, где всё — запрет и всё возможно.
Там страшно и, наоборот,
влюблённым вовсе не тревожно.
В таких углах как раз и музыка живёт.
Мы так бежали век стремглав,
вприпрыжку, часто запинаясь,
не за удачей, удовольствием забав,
на свадьбах в драках увлекаясь,
врываясь в гам не строящих октав.
К родству мы безразличны были,
нам это не простит история,
но мы гранит науки грызли
до понимания квантовых теорий,
рифмуя параллельно свои мысли.
Мы не любили упоённо так читать,
как в эти дни листаем нежно книгу,
нам некогда суть мысли было объяснять,
тогда кулак решал или простая фига.
Нам в прошлом веке было только «дцать»!
Мы мудрость обрели, об этом не кричим.
На склоне лет не чувствуя преград,
ведь каждый день чего-нибудь творим.
Мы — одарённые с головы до пят
и передаём нью молодым адреналин.

ХРИСТОС

Каждый когда-нибудь хотел
остаться там, где вёрст предел,
и бесконечный поток живущих тел
идут туда, где Бога сын Воскрес и улетел.
Храм поглотил Его, как дикий лес,
и только на тело случайным лучом
взгляд не людской из-за небес
наблюдал за Иисусом, как он обречён.
И было поведано телу сему,
прежде чем приняла Сына Господня,
о том, что увидит он смертную тьму,
но не увидит Его преисподняя.
Настал тот день, и Христос Воскрес
под сводами Храма, как райская птица,
по велению Бога и просьбе небес
был в силах взлететь, но бессилен спуститься.

ЧЕЛОВЕК ВО ЧРЕВЕ

Боже упаси чужбина - человек во чреве,
скорее в тишине так долго ожидая лето.
На ощупь свет безмолвен и тягуч, как мёд в пчеле,
следить за пустотой, спускаясь в недра где-то,
натруженная бездна в черноте. Ждать.
Жить по прошествии времён на Руси,
пировать и баловать и себя убивать.
Убить и наслаждаться, Боже упаси!
Вот как раз неслыханная простота -
томление как вечер сумерки и кот,
то есть сумерки, явь и слепота,
белила ночь и больше ничего. Вот,
он выглядывая, крадучись застыл,
вопрос и ласка, кошачья капля света,
на мгновенье и век застыл,
жизнь сама кошачья спинка. Это -
скорей небытие,
кот из спальни выглядывает,
время лун судьбе,
струится время и замирает.
Так каждый час неслыханная простота,
но мы не замечая пропускаем взгляд,
который сам беспамятство и нега,
сама любовь навек и наугад.
Бабочки мерцают в слепоте, застыли навсегда,
застыли взгляд и вечер в бабочках томится,
так безгрешен лукавый дождь. Кругом война!
В сознании и наяву и от неё не спрятаться, не скрыться.
Приказ хозяина оставлен превращаться в ночь
и дождь оставлен осторожно, запечатлен и запечатан,
превращаться в бесконечность и прозрение, точь-в-точь,
как продолжение мёртвых бабочек и будущая мята,
так и останется вопрос мечтой - кошачьим взглядом.

ПЕЙЗАЖ ОКАЯННЫХ ДНЕЙ.

Под солнцепёком событий мёд, поцелуй и похвала,
молитвы отступают в собственную тень двора,
повседневность зла, нагота и правота,
и жук жужжащий и снующий, и птиц парение,
и заблуждение на мгновение.
Мы летом на острие любви,
ищем обводной канал судьбы,
привычный вывих - лебединый стан впереди.
Покинуты стыд и имена поутру,
день за днём стирает ветер на ветру.
Пейзажи окаянных дней согласных,
повседневность оконных рам полуистлевших,
жёлтый свет бесконечных обещаний,
ворох пустых календарей настенных
и невредим жёлтый сад обетованный.
В обмороке глаз ускользающий Босх,
его башен щетин, загнанный слух,
треск свечей и кадящий воск,
покрыт барабан и брюхо прахом,
грозовыми раскатами до небес и чьим-то пахом.
Его лёгкие - радость и свет,
сердце и печень, вода и хлеб,
утешение безумного, кочующих птичьих стай,
нет ямы такой, чтобы спрятаться и спать,
и нет жизни такой, чтобы не умирать.

ЗАСТЫВШАЯ ТИШИНА.

Пронзает пульс неведомым лучом,
и всякие ловушки всюду поджидают.
Уплыть бы дальше от этих мест вдвоём,
при лунном свете наготой сверкая.
В тишине рассвета и синеве молитв,
бесцветных лиц и тщетных ожиданий,
в глазах фигуры слов и снов слились,
в томлении минут и знаков препинаний.
Накрыта простынёй сонная память,
Осязание немоты прохладных фраз,
Проникает по сырым слогам тумана,
Состоящих из бывших слов и глаз.
Барнаульский двор, кроплённый в память,
с фонтаном каменным без головы,
а также радость пробуждения и мама,
фланелевое одеяло, небесные мечты.
Теперь и новый лад без жажды,
достала немота и зрелость,
голодный по приметам каждый,
покоя не даёт измученная вечность.
В застывшей тишине лишь шорох немоты,
без слов струится упоение ожиданий,
в стеклянном омуте домов и пустоты,
кочует и прячется душа страданий.
Холодный звук предсмертный стынет,
покой и старость дремлет по углам.
Маляр забелит сей пейзаж и сгинет,
свет зазеркалья и ангелы покорны небесам.