Несожжённая тетрадь

Устинья жгла тетради мужа. Нашла в подвале — двенадцать штук, перевязанных лентой, которая порвалась в руках, когда она потянула. Он писал тридцать лет. Каждый вечер при свече. Она ни разу не читала. Боялась, что прочитает и узнает что-то, чего не хочет знать. Теперь бояться нечего. Он умер четыре месяца назад. Сердце остановилось. Она нашла его утром: лежал на боку, рот приоткрыт, глаза закрыты. Лицо спокойное. Как будто он наконец согласился с чем-то, с чем спорил всю жизнь.
Бумага жёлтая, пахнет плесенью. Она бросает тетради в печь по одной: возьмёт, бросит, возьмёт, бросит. Руки двигаются сами, как двигаются руки человека, который колет дрова, не думая. Огонь жаркий. Дрова сухие, берёзовые — она наколола их сама три дня назад.
Пламя лижет край. Бумага вспыхивает и гаснет, оставляя серый пепел, который поднимается к потолку и оседает. Медленно, как снег. Устинья смотрит, как он оседает. Ей нравится это: медленное, тихое оседание. В этом что-то есть.
На дне стопки — тетрадь без обложки. Она раскрывает. Не чтобы читать — посмотреть. Почерк мелкий, аккуратный, наклон вправо, буквы ровные. Первая строка: «Сегодня снова думал о том, почему…» Дальше — неразборчиво. Чернила выцвели, размылись. Она закрывает и бросает в огонь. Эта горит дольше остальных: бумага плотнее. Огонь потрескивает, будто жуёт, будто ему нравится вкус. Устинья слушает этот треск. Он ей нравится.
К вечеру стопка кончилась. Двенадцать тетрадей — и ни одной. Печь полна пепла: серого, лёгкого. Устинья сидит на полу, прислонившись к стене, и смотрит на угли. Они тлеют: не горят, а тлеют, медленно, как тлеет всё, чему некуда деться. Как тлеет она сама: четыре месяца, с тех пор как он умер. Не горит, не живёт — тлеет.
Ничего не чувствует. Ни облегчения, ни горя, ни злости. Как комната, из которой вынесли всю мебель: стены остались, потолок остался, а внутри — воздух. Неподвижный, никому не нужный.
Она встаёт. Ноги затекли, колени хрустнули. Подходит к печи, проверяет заслонку. Тяга слабая: дрова прогорели, остались одни угли. Подбрасывает пару поленьев. Огонь шевелится, лижет дерево.
На столе — миска с кашей, утренняя, остывшая. Каша разбухла, стала серой, с комками. Она ест ложкой, стоя, не садясь. Каша безвкусная — она забыла посолить. Жуёт и смотрит в окно. Двор. Забор — кривой, покосившийся набок, одна жердь сгнила и провисла. За забором — поле. Поле пустое, жёлтое, стерня торчит. Небо серое, без единого облачка. Она смотрит на небо, как смотрят на стену. Потом отворачивается. Доедает кашу. Ставит миску на пол.
Ложится спать. Ложится на его сторону — не потому что скучает, а потому что на её стороне пружина продавлена и скрипит. Засыпает сразу: впервые за четыре месяца. Без снов. Сон чёрный, густой, как дёготь. Ничего не снилось: ни он, ни храм, ни святые, ни боги — ничего.
Утром встаёт. Топит печь. Тетрадей больше нет — она знает это и не думает об этом. Наливает воду из ковша, умывается. Вода холодная, колодезная, от неё ломит зубы. Зеркала нет: давно разбила, не специально, просто уронила однажды, и оно треснуло поперёк, надвое. Осколки выбросила в огород. С тех пор не смотрится. Не нужно. Лицо — какое есть.
День проходит. Колет дрова: топор тяжёлый, руки устают к вечеру, на ладонях мозоли, старые, жёлтые. Топит печь. Ест. Каша, хлеб — чёрствый, вчерашний, — иногда рыба, сушёная, жёсткая, как подошва. Её нужно долго размачивать: в воде, в миске, час, может, два. Она размачивает. Ест. Моет посуду: одну миску, одну ложку, один ковш. Моет долго, тщательно, как будто от этого зависит что-то. Ложится спать. Встаёт.
На второй день — никто не приходит. На третий — тоже. На четвёртый — тоже. Она колет дрова, топит печь, ест. Моет посуду. Ложится спать. Встаёт. Дни сливаются: один в другой, как капли воды на стекле. Не различить, где один кончился и другой начался.
На пятый день находит в погребе ещё одну тетрадь. Не знает, откуда: может, пропустила, может, он спрятал, может, она сама положила и забыла. Маленькая, в тканевом переплёте, потёртом. Раскрывает. Почерк другой — крупный, размашистый. Первая строка: «Если кто-нибудь это читает — не надо. Брось в огонь».
Она закрывает тетрадь. Держит в руках. Кладёт на стол. Не бросает в огонь. Не читает. Кладёт.
Вечером садится у печи. Тетрадь лежит на столе: метр от неё, может, полтора. Она смотрит на неё. Потом на огонь. Потом снова на тетрадь. Огонь потрескивает. Тетрадь лежит. Между ними — воздух. Тёплый, пахнущий гарью.
Ничего не делает.
Утром тетрадь всё ещё на столе. Встаёт, топит печь, варит кашу. Садится есть. Тетрадь лежит. Не смотрит на неё. Ест. Каша сегодня лучше: она не забыла посолить.
День проходит. Вечер. Ложится спать. Тетрадь остаётся на столе. Она закрывает глаза.
Утром — то же. Днём — то же. Вечером — то же.
Тетрадь на столе. Огонь в печи. За окном — двор, забор, поле. Небо серое.
Она сидит за столом. Перед ней — тетрадь. За спиной — печь. За стеной — тишина.
Не открывает тетрадь. И не жжёт её. Сидит.
Огонь потрескивает. Тетрадь лежит. За окном — ничего.