Последний на вершине ремейк

В тени времен, где гаснут имена,
Где пыль эпох ложится на движенье,
Жил юноша. И мысль его одна
Смиряла мир, терявший притяженье.

Он был красив. Гордыне равных нет.
В его зрачках, предвестниках господства,
Горел холодный, выверенный свет,
В котором не числилось ни тьмы, ни родства.

Но был изъян в надменной чистоте,
В глухому сердцу непонятном шуме:
Он видел мир в застывшей наготе,
Как чертеж на стекле в полночной думе.

И рядом шел один — из тех немногих,
Кто не ласкал его тщеславный слух,
Кто посреди путей его строгих
Хранил живой и безмятежный дух.

Он говорил: «Ты встал над высотой,
Не слыша тех, кто падает в бессилье».
Но юноша, смеясь над простотой,
Ответил: «Пыль не остановит крылья».

А мир тем временем блуждал во мгле,
И зрела сила, жаждущая крови,
Шепча ему: «Сотри всё на земле,
Верни уму покой первоосновы».

И друг молчал, предчувствуя финал,
Не как грозу, а как закон распада.
И тихо выдохнул: «Ты бы не знал,
Что сам становишься преддверьем ада».

И в тот же миг, под бременем судьбы,
Где каждый шаг — как лезвие пред взглядом,
Юнец упрямый увидал из тьмы:
Его удел и друг стоят здесь рядом.

«Ты не поймешь... — и голос стал чужим. —
Я должен мир спасти от увяданья!»
Но тот ответил: «Ты пришел чумым,
И сам принес источник содроганья».

И тишина обрушилась, как вал.
И время будто выдохнуло имя.
Один стоял — как свет, что угасал,
Другой — как приговор, неотвратимый.

И меч взметнулся — не от злобы, нет,
А из надежды вырвать мрак из сердца,
Разбить в себе невыносимый свет,
Что стал холодным зеркалом бессмертья.

И кровь легла на стебли, не крича,
Без лишних драм, проклятий и оваций.
Мир не качнулся от руки палача,
Но рухнул строй фальшивых декораций.

Друг прошептал: «Теперь ты видишь всё...»
И улыбнулся — горестно и тонко,
И умер так, как будто всё прошло,
Оставив плач оборванным и звонким.

И в этот миг — ни крика, ни грозы,
Лишь пустота, страшней предсмертной муки:
Убийца смыл с лица следы грозы
И в отраженье увидал... разлуку.

Он стал сильней. Но власть его — гранит.
Он стал один. Но это не свобода.
И всё, что грело, более не бдит,
Вокруг застыла мертвая природа.

И мир молчит, предвестьями суров,
И каждый шаг звучит как отреченье.
Его триумф — меж каменных пазов —
Стал клеткой для святого постиженья.