Чистая душа

­­Кузякин проснулся. Открывать глаза не хотелось, тем более что что-то было не так. Первое, на что он обратил внимание, — птицы не пели. Кузякин жил за городом и уже привык просыпаться от пения птиц. Птицы не могли устроить выходной, особенно в воскресенье, — хотя бы в этом он был уверен. Второе, что поразило его, — запахи: они были чужими. Третье — тактильные ощущения от постельного белья: «Напоминает отель», — подумал Кузякин. Рядом произошло какое-то шевеление. Ленка? Не может быть. Значит, я ещё сплю. Сколько раз мне снилось, что я просыпаюсь с ней? — размышлял он. Открыл глаза, повернул голову. Ленка. Как?
***
Кузякин познакомился с ней в студенческой столовой престижного универа. Они потянулись к одному подносу, но в последний момент она отдёрнула руку и улыбнулась. Кузякин взял поднос, поступив, к своему удивлению, не слишком по-джентльменски. В этот момент он посмотрел на неё: русая, почти блондинка, с хвостиком, симпатичная, с милой улыбкой. В короткой джинсовой юбке, в отличие от большинства студенток, следовавших сегодняшней моде и носивших широкие палаццо или багги.
Кузякин понял, почему она уступила поднос: он был преподавателем. Уважение студентки, граничащее с осторожностью: вдруг в очередном семестре придётся сдавать зачёт этому незнакомому дяде.
Кузякин был воспитан праведными родителями и унаследовал от них предельную честность. В бизнесе это качество работало против него. Пока все привычно надували щёки, приукрашивали отчёты и рассказывали преувеличенные истории о победах, Кузякин оставлял слова без прикрас. В переговорах оппоненты автоматически закладывали в его слова скидку на «честность», и от его реальных достижений, после обязательной бизнес-поправки, оставался лишь сухой остаток. Однажды, от бессилия, он даже купил толстенную «Энциклопедию лжи». Книгу так и не вскрыл. Лежала на полке, пылилась, молчаливо обвиняя его в профессиональной некомпетентности.
В личной жизни та же история. Ни одной фальшивой ноты. А счастливые обладатели длительных отношений усвоили эту аксиому: без «лжи во спасение» пара доживает только до ипотеки. Бывшая жена резюмировала кратко: «Ты не развиваешься». Слово «развиваешься» в её устах звучало как диагноз.
Когда этот диагноз оформился разводом, друзья, видя, как Кузякин тонет в саморефлексии, вытащили его на встречу. Убеждали вернуться к преподаванию.
Чтобы как-то структурировать этот хаос, они предложили реанимировать их студенческую выдумку — «Единый совершенский модуль», или просто «ЕСМ». Механизм был прост, как таблица умножения, и глуп, как фитнес-браслет: каждое осознанное действие оценивалось в баллах по семи шкалам приоритетов. Сумма за день не позволяла валяться на диване, зато давала право гордо расправить плечи вечером. Кузякин согласился. Челлендж начался. Привычка формировалась медленно, но верно. Он даже завёл новый блокнот. Правда, пока записывал туда только «встал вовремя» и «не ответил резко в чате». Но почва для преображения, как известно, удобряется мелкими шагами.
И он вспомнил тот самый «макияж перед экзаменом». Девушки являлись на зачёт как на кастинг в успешную жизнь. Короткие юбки, аккуратные вырезы, лёгкий, но настойчивый шлейф парфюма. В душной аудитории пахло не конспектами, а тихим расчётом. Он ставил «удовлетворительно», игнорируя перфекционизм. Не из слабости, а из ясного понимания: главная задача студентки на старших курсах — не вызубрить формулы, а найти того, кто потом будет эти формулы оплачивать. Его предмет шёл с пятого курса, отчислений в вузе и так хватало, так зачем ломать судьбы? Он не ставил двоек. У него сдавали все. Даже те, чьи ответы состояли из уверенного «в общем-то» и многозначительной паузы.
Кузякин носил модный джинсовый костюм и любил Led Zeppelin, хотя и слушал кумиров не слишком часто. Но все вокруг прекрасно знали: если на кафедре вдруг зазвучит Led Zeppelin, это означало только одно: либо ему исключительно хорошо, либо исключительно плохо.
***
Люцифер и Создатель вкушали яства на очередной плановой трапезе. Создатель сидел ровно, и выражение лица его было спокойным. В отличие от Люцифера, расслабленно раскинувшегося в кресле с блаженной, глумливой улыбкой. В руке Люцифер держал бокал вина. Возможно, это был портвейн «Три семёрки» или «Три шестёрки» — отсюда не видно.
— Всё ли хорошо сегодня в миру, Безымянный? — спросил он.
— Сам прекрасно знаешь. Или ты для поддержания разговора? — поинтересовался Создатель.
— А я вот подумал: отдал бы ты мне Кузякина? Изрядно парень намучился, душа уже чистая, как первая слеза младенца. Эдак и забирать скоро его придётся сюда, готова душа. А он так и не пожил для себя... Что думаешь?
— Хочешь парню жизнь попортить? А то мало ты кровушки попил у людишек? Знаешь, как непросто вырастить такой кристалл — честного и порядочного индивидуума — в наше непростое время.
— Вот поэтому твоё имя всуе и не произносят, Безымянный. Всё бережёшь? Жалко тебе, что ли? Делись уже, не скряжничай.
***
В этот момент студентка пятого курса Елена Хомякова убрала руку от подноса. Их глаза встретились. Елена была из тех, кого не замечают с первого взгляда: не красавица в глянцевом смысле, но фигура — атлетичная и собранная, с той самой внутренней пружиной, которая чувствуется даже через ткань. Парни к таким обычно не подходят: боятся отказа и заранее знают, что им не хватит ни смелости, ни внутренней выносливости. Зато Елена сразу отметила два момента. Первый: глаза Кузякина — неестественно яркие, почти изумрудные. Второй: джинсовый костюм.
«Странно, — подумала она. — Преподаватели обычно ходят в пиджаках. Будто боятся, что ткань помнётся от жизни».
Деним был её наследством. Отец, убеждённый фанат Led Zeppelin и противник любого глянца, носил джинсу как вторую кожу. Любовь к этой музыке она унаследовала от него так же прочно, как и привычку ценить живое, а не показное. Он просыпался в пять, выходил на балкон с голым торсом и тянулся к перекладине. Пил? Да. Но не от слабости, а от избытка жизни, которая в нём бурлила слишком громко для тихих кухонь. Если бы вы видели его утреннюю тренировку, никогда бы не подумали, что он выпивает: рельеф, осанка, взгляд человека, который знает цену гравитации. Мать, конечно, выносила ему мозг с хирургической точностью. Но он не ломался. Однажды, запертый в квартире, он просто перелез на этаж ниже, как будто бытовые стены — это рекомендации, а не закон. Елена усвоила тогда главное: идеальных людей не бывает. Бывают живые. И они всегда оставляют следы.
Возможно, поэтому она пошла в классическую борьбу. Не за медалями, а чтобы научиться держать удар и вовремя отпускать хватку. Дотянула до КМС, потом бросила ковёр и заменила его татуировками. Лиса на запястье — хитрость, которой не учили в деканате. Дракон, растянувшийся почти до локтя, — напоминание, что жизнь не терпит стерильности. Она требует помарок, шрамов, живого контакта.
Она смотрела на Кузякина, и её не пугала его безупречная честность. Наоборот, ей было интересно, сколько продержится такой человек в мире, где правда — лишь черновик, а реальность пишет чистовик с огрехами. «Попробуем, — мысленно решила Елена. — Посмотрим, сломается он или научится дышать без фильтра». И поднос, так и не ставший общим, остался на месте. Но что-то уже сдвинулось.
***
Люцифер обратился к Создателю:
— А ты слышал, Безымянный, что у Led Zeppelin есть композиция про даму, которая была уверена, что «всё, что блестит — это золото», называется «Stairway to Heaven»? Типа — «Путь к Нам». Но это не точно. Тем более что Плант и сам в сказочном фолке сексуальных болотных ритмов отмечает: «Иногда слова имеют два значения».
Люцифер рассмеялся:
— Вот если бы Роберт писал на русском или хотя бы на забытом проторусском языке, тогда было бы точно известно.
Создатель молча слушал Люцифера. Он уже привык, что тот постоянно что-то рассказывал. После паузы Создатель произнёс лишь одно слово:
— Путь.
***
Тот поднос стал точкой отсчёта. Или точкой разлома. Кузякин и сам не понял, когда именно стерильная привычка говорить правду сменилась на удобную, почти инстинктивную адаптацию. Сначала — мелочи. Промолчал, когда заведующий кафедрой похвастался несуществующим грантом. Кивнул, когда коллега похвалил несуществующую статью. Реальность, которая прежде заедала на его принципах, вдруг заскользила без помех. «Просто снял лишнее трение», — подумал он, впервые не почувствовав укола совести.
Он открыл старый блокнот «ЕСМ». Система баллов, придуманная для духовного роста, мгновенно перенастроилась под требования бытия. Теперь очки начислялись за другое: «Успешная сделка с зачёткой — +20. Ложь декану без запинки — +15». Привычка формировалась с пугающей скоростью. Оказалось, что абсолютная честность — не добродетель, а социальный анахронизм. Ложь же работала как смазка в механизме, который давно отказывался крутиться на честном слове.
Шестисотстраничная «Энциклопедия лжи», купленная когда-то от бессилия, будто сама развернулась на нужных страницах. Кузякин больше не читал. Он применял. Интонация, пауза, взгляд, слегка отведённый в сторону — всё всплывало из подсознания, как рефлексы.
Он начал посещать клубы, где бас глушил внутренние монологи, а бармены не задавали лишних вопросов. Там он впервые заказал виски не ради вкуса, а ради ритуала. «Так принято» — оказалось мощнее любого морального кодекса.
В бизнесе он освоил главную науку выживания: делать поправку первым. Раньше он ждал, пока оппонент срежет его правду вдвое. Теперь он сам закладывал в слова запас прочности, продавал воздух с гарантией результата, обменивал принципы на новые опции в машине. Голос приобрёл ту самую бархатистую уверенность, которую он раньше считал признаком цинизма. Теперь это называлось «профессионализм».
Со студентами он стал изощрённее. Вместо прямого обмана — тонкий, почти академический буллинг. Фразы, обёрнутые в заботу о «карьерных траекториях». Вопросы, загоняющие в угол, но безупречно укладывающиеся в рамки устава. Они боялись его не как преподавателя, а как человека, который видел их слабости и умел монетизировать. И никто не мог пожаловаться: всё выглядело педагогически безупречно. Реальность аплодировала стоя.
Но когда музыка стихала, а конверты теряли вес в кармане, в груди оставалась тихая, почти физическая пустота. Словно он обменял что-то живое на идеально подогнанный костюм, в котором нечем дышать. Он выигрывал во всём. И именно это его пугало больше всего. Потому что понял: мир не терпит стерильных. Он требует контакта, трения, мелких грешков и неверных акцентов. Кузякин посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. В них наконец-то появилась тяжесть. Та самая, что мешает летать, но позволяет идти.
***
Кузякин проснулся в холодном поту. Один. Как и всегда. За окном пели птицы. Оказалось, что роман с Еленой, или Ленкой, как он её называл, — это был сон.
Но в этот раз он всё-таки кое-что вспомнил. Вспомнил, как после очередного семинара объявил группе, что готов помочь тем, кому нужны дополнительные консультации перед экзаменом. При этом смотрел на Елену.
Когда все вышли из аудитории, она подошла к нему и спросила с ухмылкой:
— Консультации, значит, дополнительные?
Кузякин сообщил, что в данный момент идёт обедать в китайское кафе с драконами, неподалёку.
— Да знаю я этих драконов, пойдём, — сказала Елена.
И они отправились в Путь.
***
— А зачем тебе этот Кузякин? — спросил Создатель. — Ну, если так уж надо — забирай.
— Ты, как всегда, прав, Безымянный, — сказал Люцифер, — но не особенно-то он мне и нужен, тем более что уже побывал в моём мире во сне. У меня появилась другая идея: я заметил читателя, который дочитал до этого места. Отдашь мне его? — поинтересовался Люцифер, глумливо улыбнувшись и сделав глоток портвейна. Возможно, это был портвейн «Три семёрки» или «Три шестёрки» — отсюда не видно.


(c) Владимир Солвер
* Иллюстрация автора
* Написнао на конкурс