Разбитый сонет Цурена Венок сонетов

I.
Как лист увядший падает на душу,
Так ветер уповает на листву,
Когда её пытается дослушать
Последнее дыхание – живу!

Скукоженное тельце махаона
Пылает в предзакатной суете.
Не формулы подвержены законам,
А формы, что рассыпаны везде.

И бабочка в своей прекрасной сути,
И то, что изначально было червь,
Сопоставимы в бренной амплитуде.

От смерти и листву не запереть,
Не дотянуть ей до высоких студий,
Покинув обезглавленную ветвь.


II.
Покинув обезглавленную ветвь,
Ложится набок плод в глухую почву.
Ему не сохранить горячий свет,
И он темнеет, как темнеют ночью.

Тревожат тени слабую траву.
В пустых гнездовьях остывает воздух,
И держатся, как будто на плаву,
В глубоком небе крохотные звёзды.

Огромный ворон, открывая рот,
Лениво и почти что равнодушно
Роняет перья с голубых высот.

От тишины закладывает уши.
Приходит понимание, что вот –
Так подступает зимнее удушье.


III.
Так подступает зимнее удушье,
Где время, превращаемое в лёд,
Сияет чистотой своей снаружи,
А что внутри, навряд ли кто поймёт.

Мы тёплую наматываем пряжу,
Из прошлого вытягивая сны,
До той поры, пока нас не обяжут,
И кажется, что хватит дней земных.

Сбивая снег источенный с верхушек,
Где жизни срок — плюс-минус сотня лет,
Сквозь хор церковных яростных гремушек,

Одно услышать: истин вовсе нет.
Есть нелюбовь, а что бывает хуже
К утратившим способность видеть свет?

IV.
К утратившим способность видеть свет,
Сочувствие – есть благостная щедрость.
Высокий слог сызвека раритет,
Ковчег из смолянистой плоти кедра.

Расплёскивая воздух, льём слова.
А проще, не охаивая ближних,
Избавиться от ярости сперва,
На пустошах высаживая вишни.

Под голову ложатся облака,
Как мягок пух утиный из подушек!
И ангельская пяточка легка,

Трамбует землю с мальчиком тщедушным,
Но сердце не тревожится пока:
– О, как бы стать для всех великодушным!

V.
О, как бы стать для всех великодушным!
Не плавиться от возгласов речей,
И пусть дожди и ветерок не южный,
Но ты свободен, молод и ничей.

Хранит тебя, поглядывая сверху,
Создатель благонравных городов,
И талисман, дарованный в утеху,
К защите от злосчастия готов.

Но всё же, по прошествии сюжета,
Набросив, чур меня, бронежилет,
Покажется, что песенка-то спета,

И тянет беспричинно в полубред
Из прошлого с ментолом сигарета
На протяжении бессчётных лет.


VI.
На протяжении бессчётных лет
Рисуешь дом — архаику культуры,
И бежевую дверь в открытый свет,
И ангелов от света белокурых.

Но сколько бы ты память ни терзал,
Пытаясь на бумаге всё исправить,
Тебя несёт на Витебский вокзал
Всем крестоцеловальникам на зависть.

Чем дальше, тем отчётливее сны —
Обрывки дней, как россыпи жемчужин.
Но родичи сырой земле верны,

И так чадит из узеньких отдушин,
Что губы навсегда обожжены,
Где яблоневый сад полуразрушен.

VII.
Где яблоневый сад полуразрушен,
Нательный крест на солнце не горит,
А яркий свет, хоть лето, но притушен,
Исчез с радаров благостный пиит.

За словом лезешь в дебри полумрака,
Досталось время с чёрным вороньём.
Течёт река из чрева Пастернака,
Для многих эта песня — ни о чём.

Сородичи уехали на взморье,
Дороже им заоблачный Пхукет,
Чем родина, смакующая горе.

Так где же ты, единственный поэт?
Чьи истины слышны в фальшивом хоре,
Чья сердцевина катится в кювет.

VIII.
Чья сердцевина катится в кювет,
Но корни загнивающие дышат?
Пространство, истончающее свет,
И небеса, назначенные свыше.

Не звёздный горний купол — потолок.
Пробив его, увидишь херувимов
И тёмный, неизведанный поток
Нетленных тварей, вечностью любимых.

Смакует бытие чудной сказитель,
И кажется, так будет допоздна.
Расхристанная вера — долгожитель.

В почётном карауле у окна
Стоят, встречая ласковую гибель,
Деревья, получившие сполна.

IX.
Деревья, получившие сполна,
Растут в саду, отринувшем надежду,
Где сумрачная сущность не видна
Имеющего белую одежду.

Легко входить неузнанным лицом,
С руками, перепачканными кровью,
Меж выжженных полей, бежав трусцой,
Заботится лишь собственным здоровьем.

Страшнее рабства детские потери.
Туманят разум притчи Ильина.
Останется одно – как прежде верить.

О, бедная, бескрайняя страна!
Рассудок выставляющих за двери,
Тяжёлая покроет седина.

X.
Тяжёлая покроет седина,
Не тронув свежевыбритый затылок.
Где в одночасье явится зима,
Отстреливая неугодных с тыла.

В каком ряду не встань – всё виноват.
Голубушка твоя подаст записку:
Для всех имён листочек маловат,
Останется молиться обелиску.

Снег достигает каменного дна,
Во здравие сынов блефуют свечи,
Но истина, как прежде, не видна.

Расправишь ли задрогнувшие плечи?
Безбожная зима так холодна,
Как будто это – саван подвенечный.

XI.
Как будто это саван, подвенечный,
Натянутый на горные хребты.
Лица касаясь, облачная вечность
Абстракцию не может прекратить.

Таких высот достигнешь, что, ей-богу,
Не страшно молодыми умирать.
Осилишь поднебесную дорогу,
А через год захочется опять.

Прорвёшься сквозь пещерные прорехи,
Идёшь без сожалений, налегке,
Но звуки отражаются не в эхе,

Вибрируют до боли в позвонке.
У всех, просящих об одном – успехе,
Горчит осенний дым на языке.

XII.
Горчит осенний дым на языке,
Сжигаемые листья тлеют долго,
Чуть видимые птицы вдалеке
Пришиты к небесам стальной иголкой.

Святое место, ведомство идей,
Где ближнему попутчику не рады.
Торопит время хитрый иерей,
Ограбленным народам – нет награды.

Подарено кудеснице с востока
Одно из драгоценных царских клейм,
За просто так, без всяких экивоков.

Казалось бы, возьми другой никнейм!
Сияют нимбы у чужих пророков,
А ты стоишь, невидимый никем.

XIII.
А ты стоишь, невидимый никем,
Берёшь на мушку ангелов кудлатых.
Из всех чужих, обласканных поэм,
Выискиваешь, в чём же виноватый.

Стреляя, попадаешь в молоко,
Понятное в миру жизнеустройство.
Ни капли боли, значит, в никого —
Простое человеческое свойство.

Гуманность — это каждому и всем
Прописано в томах библиотечных,
Но создаётся тысяча проблем.

Зияет пустотой родной скворечник.
Ты молча трансформируешься в мем,
И кажется, стоять здесь будешь вечность.

XIV.
И кажется, стоять здесь будешь вечность.
Осенняя погода всё смелей.
Лови перо, так время скоротечно!
Компьютерная графика, косплей.

Единственная правда, что в природе,
Айтишник рвёт уставшую листву.
Ты чувствуешь, вот он приходит, вроде,
И режет на кусочки синеву.

Мерцает вспомогательный дисплей.
Ему легко сказать: – Хочу, разрушу!
Держись левей включённых фонарей.

Он тянет ночь и напускает стужу.
Ты слышишь всё сильнее и сильней,
Как лист, увядший, падает на душу.

МАГИСТРАЛ.
Как лист увядший падает на душу,
Покинув обезглавленную ветвь,
Так подступает зимнее удушье,
К утратившим способность видеть свет.

О, как бы стать для всех великодушным
На протяжении бессчётных лет,
Где яблоневый сад полуразрушен,
Чья сердцевина катится в кювет!

Деревья, получившие сполна,
Тяжёлая покроет седина,
Как будто это – саван подвенечный.

Горчит осенний дым на языке,
А ты стоишь, не видимый никем,
И кажется, стоять здесь будешь вечность.