Сицилийский ход любви

По диагонали сжимая венозную сеть
клетчатой пустоши, ты выбираешь неверность
прямолинейным шагам. Одинаково  петь
или молчать, если в пальцах дрожит соразмерность
черного с белым. Сицилийский разорванный ход
это прыжок в полынью без креста и без веры,
где вместо воздуха  плотный, гудящий азот,
а в зеркалах искажаются наши размеры.
Мы не гроссмейстеры, мы  деревянная кость,
брошенная на сукно в ожидании бойни.
В горле першит пережеванной нежностью злость,
но в эту полночь навряд ли бывает спокойней.
Жертвовать пешкой, чтоб выгадать лишний глоток
чуждого пота, скользящего по пояснице.
Этот дебют не спасает, он  жесткий виток
там, где пора бы остановиться и скрыться.

Мясо и дерево. Хруст обнаженных колен.
Тяжесть ладьи, пробивающей брешь в обороне.
В этой игре не берут, как правило, в плен,
здесь умирают на выдохе, в тесном загоне
собственных ребер. Звенит колокольчик тоски,
рвется аорта под грузом звериного слога.
Мы разлетаемся вдребезги, на куски,
словно стеклянные фляги у самого стога.
Щебень словес захрустел под тяжелой стопой.
Ты наступаешь конем по кривой, по излому,
прямо по горлу, нарушив немой упокой,
вдалбливая меня в незнакомую кому.
Пей мою горечь. Выдавливай сок из ключиц.
Это не шахматы, это  кровавая баня
для двух слепых и давно потерявших границы
птиц, что столкнулись во мраке, друг друга тараня.

Но к сентябрю остывает любая зола.
В пыльный комод убираются срубы и пешки.
Партия сыграна. Ночь безупречно бела,
как и лицо твое в час неизбежной задержки
перед уходом. Эндшпиль всегда одинок.
Ни победителей нет, ни венцов, ни амнистий.
Только сквозняк подметает остывший порог,
перебирая ворохи сорванных листьев.
Если любовь это тактика рваных траншей,
то сицилийский ответ  это право на гибель.
Смыв с себя копоть, мы гоним сегодня взашей
память о тех, кто принес не убыток, но прибыль.
Свет гасится лампой. Сдвигается край полотна.
Тихо стучит по карнизу случайная влага.
В черных квадратах таится одна белизна.
В белых  чернеет дотла сожженная бумага.