Из 13й главы

— Сегодня в США 2000 профессиональных русских преступников-психопатов приехало! Всех даже ты не перестреляешь, за вами начнется настоящая охота.  Никто из писателей или журналистов (красноглаголивых до избытка) до сих пор не сказал и не написал главного, в Америке русские криминальные группировки этнические, как и итальянские, как чеченские в Москве, и живут по другим законам, своим законам таким же, как и те, традиционные «понятия» заканчиваются, как только русские воры и бандиты пересекают границу, дома своих «держать» не надо, другое пространство. Почему, навсегда осталось для автора загадкой, наверное, сами журналисты далеко не профессионалы, иначе бы они поняли и писали, чтобы разрастался жасминовый сад пользы и благ для всех босяков России и Америки, когда говорит авторитет, трудно развить одно понимаете во всех контекстах. Серьезный медиум, а не только гениальный поэт Валерий Брюсов утверждал, через 1000 лет никаких религий в мире не будет, буддийской, индуистской, православной или ислама, все будут под эгидой единого Царя Шамбалы с железным колесом, предлагая не ждать так долго, вновь рождаясь и умирая, а отправиться туда прямо сегодня в этом теле, привести туда могут специальные женщины-колдуньи, которые склонны к его стихам и вообще поэзии, его лучший враг Бальмонт сильно испугался, бросив писать надолго, вдруг к нему придут, из Шамбалы, как известно, мало кто вернулся. Там нет войн, мир и отсутствует вообще негатив, тишь да благодать, вернее, блаженство, чтобы эмигрировать туда, нужно разрешение одновременно от двух, Валерий подходил к вопросу практически. На вопрос, насколько Шамбалы большая, Брюсов отвечал, в ней 96 штатов как в Америке, в каждом по миллиону населения, всего 96 000 000 людей. Старый анекдот,  латные спрашивают поэта:

— Сыграем в карты?

— Я играю только на отступления от метрической схемы, господа! Положить пиррихии.

— Есть и более глубокие измерение, — медиум-поэт закручивал холеные усы, — называются Чистая Земля. Эти 96 штатов могут быть, где угодно, совсем не обязательно на севере Индии, где гора  Кайлаш, хоть в Москве? Хотите, покажу? — Бальмонт перестал с ним общаться, такова настоящая история любви и вражды двух столпов русского символизма.

— Где ты, мне все равно, но ты со мной всегда, — спокойно отреагировал на это посланник Шамбалы. С одной женщиной Брюсов переспал, во время оргазма святое государство она так и не увидела. С трудом выбравшись из постели не только гиганта литературы, прелестная дама простонала:

— Вы… Меня обманули!

— Шамбала это я! — Скромно ответил он. — Наша близость была тест на эзотерику. Вы ведь верите в Австралию или Новую Зеландию, стремитесь попасть в нее? Потому, что верите! Самое страшное неверие… Вам не нужны мои магические силы!

— Вы так непохожи на наш мир, —.влюбленно сказала дама, остальные поэты ее не интересовали. Хорош многим Вячеслав, но, к сожалению, более чем кто-либо учёный аналитик, Балтрушайтис какое-то после дождичка в четверг, Лохвицкая красивый романс, Гиппиус уж очень Зиночка. Тонкий стебелёк, красивый, но кто его не сломит, Блок не более как обычный чиновник от просвещённой лирики, чистенький-аккуратненький, «Дело о Прекрасной Даме» правильно расследовано. Ещё таких «Дел» будет сколько всё с тем же результатом, близким к элегантному овальному нулю? Наверное, импотент! Единственно кто мог бы носить с честью звание поэта, Андрей Белый, но он изолгался перед самим собой, какой-то проститут от поэзии, сдал её в наймы, а сам сделался сутенер, поп-расстрига, он ещё может кончить, но трудно. Когда я думала, каким путём, как твёрдо и красиво Брюсов идет уже столько дней по ее судьбе, ей делалось радостно и спокойно: «Как хорошо, что есть ты!»

— Так же, как вы знаете, что существует Италия или Германия, и Швейцария, не веря, надо воспринимать Шамбалу, верим мы в нее или нет, она есть! Одно из двадцати пяти из прений, различных царств, Беловодье к нам наиболее близкая.

— Теперь верю, — полуголая аристократка (в прошлом бальмонистка) полными грудями цвета отборной свежей простокваши прижалась к его мощной, волосатой ноге. — Вы пришли сюда на время, вы Сучандра, царь Шамбалы. Я теперь поняла, как она работает, нам надо развивать и поддерживать нашу связь!

— Он сучандра, — подтвердил ворвавшийся к 6им в спальню в сопровождении двух друзей грозный господин с пистолетом, — сука! Это моя жена. Теперь испугался Брюсов, узнал тех кто пришел вместе с незнакомцем,  Володя «Чех» и Алеша «Прапорщик», страшные люди, Володю скоро убили.

— Я сейчас в парламенте Тибета, — сказал он, — там только четверо русских. А вы там не представлены. Знаете традицию Бон? Первый мастер был рожден на горе Кайлаш. — Алеша-прапорщик носил галифе и коричневый френч, из-под которого выглядывал не стираный белый воротничок. Когда-то давно он был студентом, но императорского университета та и не закончил, убил охранника, попал на каторгу и бежал, затем очутился на фронте и с фронта приехал в Питер. Ему сразу приглянулись стихи и Брюсова, и Бальмонта, в несколько дней стал своим в кокаиновых литературных салонах, каждый день видя женские накарминенные губы и глаза, оживленные лживым блеском белладонны, слыша выстрелы, ощущая море, города. Вечерами он сидел со стаканом водки за мраморным столиком в каком-нибудь кафе и  глядел в противоположный конец Невского проспекта, его взгляд становился все более и более пристальным и блестящим, рука оставалась на стакане с самым мужским чаем, и он не ничего чувствовал, никаких угрызений совести, вины за прошлое, ничего. Иногда он работал на Есю Богомолова, одного из лучших наемных убийц северной Пальмиры.

— Днем не стоит жить, Елена Борисовна, — внезапно сказал он, таково было имя дамы, днем это ерунда. Жить можно только вечером! — И искать Шамбалу. — Екатерина Борисовна кончила епархиальное училище, она носила костюм фасона «tailleur» и длинные желтые перчатки, подходил 1909й год год, и народовольцы начинали потихонечку самоубиваться. Может быть, оттуда от них она вынесла любовь к тайнам мира, но горячее широкое сердце, и белый цвет кожи, и эту нежную очерченность линий она приобрела позже, когда стала любовницей поэта. Воспользовавшись секундной паузой, царь великой Шамбалы опрометью выскочил из своей квартиры на улицу кубарем по лестнице.  Горела зима, и снег хрустел под подошвами, блестели, отражаясь в стеклах витрин, дорогие
меха питерских проституток, по тротуару под фонарями двигалась
вечерняя толпа, целый маскарад презрительные, раскрашенные маски городовых, яркие женские губы, тяжелые шубы коммерсантов, каракулевые аптекарш и черная, широкополая, летящая по косой линии  вниз, шляпа и необыкновенное лицо очередного центрового бандита, если бы не существовало календарей с временами лет, обстановку вполне можно было принять за восемь десятков лет вперед, перемещая время словно в «шамбалах», вперед в начале 90х, солдаты криминального мира всегда любили север, прекрасную, мужественную страну Пер Гюнта, колыбель Октябрьской революции, юдоль холода, и румянца, и далеких снежных пространств со следами лыж и четкими отпечатками
волчьих лап криминальных стай отсюда до Тамбова, останавливающих свой бег только при очередным падении рубля.

— Север! — Сказал бы в этом месте ночной губернатор города Владимир Кумарин, восклицательный знак. Север, — и шаг вперед.

— А в Шамбале холодно, — сказал Володя «Чех», — все встают на лыжи.

— Конечно, — улыбнулась неверная мадам, помогите даме одеться, пока граф напяливал на свою жену шелковые чулки, картинно выгибала ногу. — Ты меня простил?

— Даже обязан, — решительно прохрипел граф, графиня махнула   Чеху рукой, ступай на улицу, заводи.

сегодняшнего момента человечество познало только около 30% измерений Вселенной, сейчас правит двадцать первый король Шамбалы Анирудха, возможно, мы когда-то были с ним знакомы, сегодня не узнаем, и в этой системе измерений Земля не шар, она чакра, сплетение энергии со шнурами вверх и вниз во все стороны, круг пространства и времени, в котором всюду окна, а то и ловушки, вспомните трагическую судьбу Шаха, но попасть в другие измерения могут только те, кто живет по «понятиям», иначе нас не пустят, да, Земля плоская, но она круг, а не квадрат, плоский круг, а не шар,  с центром большому счету центр там, где мы стоим, куда ни иди, состоящий из пока не открытых континентов. По этой причине динамика изменения времен совсем другая, есть времена и без времени, такие места, где время тоже чакра, круг, колесо, которое вертится по кругу.

В 1923м году на Первой олимпиаде Московских поэтов в Политехническом институте начинающий молодой поэт Сельвинский получил первый приз. После этого пошел в «Пегас», кафе имажинистов, большая афиша на витрине вскорости обещала Есенина. За одним из столиков сидел сам «товарищ Центурион» и манил Сельвинского пальцем.

— Извините, забыл вашу фамилию! Садитесь со мной, будем пить чай, в этом кабаке ничего более горячего не подают. Вас что, короновали? — Сельвинский не понял. — Сделали подход? — Маяковский кое-что знал, сидел.

Но зато
кто
где бы
мыслям дал
такой нечеловеческий простор!
Это я
попал пальцем в небо,
доказал:
он — вор.

— Я получил первый приз!

— Лучше приз спереди, чем пидор сзади, — согласился Маяковский.

— У нас с вами вообще все впереди, — не растерялся будущий знаменитый преподаватель Литинститута со своей  собственной творческой мастерской.

— Какая чепуха Вор без королевства, — смягчился Маяковский, — лучше бы вас издавали. Сколько получаете в вашей «пушнине»?

— Двести двадцать.

— Плохой цивильный лист для пикового короля. Почитайте что-нибудь, пока к нам… Подойдут. — Сельвинский вполголоса прочитал «Караимские эскизы Бабакай-Суддука», один назывался «Афоризм», состоял из одной строки: «Лучше недо-, чем пере-.»

— Какое у вас образование? — спросил Маяковский.   

— Студент второго курса.

— Филолог?

— Юрист. — Маяковский, глыба под два метра, дружески, но страшно рассмеялся, схватил поэта за плечи. (Захотел бы, погнал в  «косяк».)

— Я поговорю с Людьми, порекомендую, войдете на плечах, скольких пацанов сейчас вуданули! Воткнули в стенку шило. — Возбудили уголовные дела, расследовали, передали прокурору. — Будете законником. Смотри, только чтобы не закатали в корки, а то по почкам заряжу, понял? — Так пропишет… — Пошли к девкам поедем, у меня свой собственный «крокодил», недавно сделал «люстру». — Сельвинский с громадным разрушителем всей классической поэзии, всегда бритым наголо, допили, расплатились и пошли к машине Маяковского, длинному черному лимузину, привезенному из поездки по Америке с мигалкой.

— С Есениным не дерись, — учил он поэта, — деревенский, в драках вырос, удар держит, умеет буцкаться, боли не боится. У самого удары поставлены, выпивши, дерется лучше, чем трезвый. Начнет пьяный с тобой рамсить в «Сопо», — кафе поэтов на углу Тверской и Камергерского переулка,  держали Сергей Бобров, Ипполит Соколов, Вадик Шершеневич, в углу столик, продавались рукописные издания, — закрой рот и уходи, ты его не вывезешь, выведет тебя на прием, положит; Зинка Гиппиус дает всем. — Владимир Маяковский создал собственную версификационную систему, до сих поо до конца не изученную и не понятую, новую форму, какой прежде не было, понравилась Сталину и стала народной, говорят, что его убили за карточный долг, он стал жертвой своих иллюзий.  Мир вообще иллюзорен, для того, чтобы понять, как устроен, надо практиковать. Каким образом? Разделите одну миллисекунду на шестьдесят частей, в Шамбале один век шестьдесят лет, а не сто, как у нас, один день равен одному нашему году, эта малюсенькая часть называется «один будда». Останьтесь в этом архиминимгновении, и вы освободитесь и все поймете в измерении запредельном, не просто тайном, а принципиально другом, ином времени-без-времени, слишком короткий промежуток, 1/60 миллисекунды, на санскрите «кала», за который проворачивается мистическая частица-круг или «чакра», калачакра, хорошо будет, если вы в ней задержитесь. Год, месяц, неделя, день, час, минута, шестьдесят секунд, секунда, поделенная на столько же миллисекунд, одна часть последней, запомнили? Время это Будда. Каждый момент звезды, Солнце, Луна тоже крутятся кругами, элементы, их баланс, все меняется, внешнее колесо. «Кала» значит время, это и все движения «чакра», последняя может быть и криминальной, погружение в Движение. Внутрення «калачакра» круговорот энергий у нас внутри, каждое дыхание вызывает изменится в организме, в этом случае «кала» это ритм, необходимо выполнять дыхательные упражнения. Один из знакомых автора делал их и попал в Шамбалу, но ему там не особо понравилось, потому о он был сумасшедший и любил  совершать сумасшедшие поступки (сесть на мотоцикл, ехать по Садовому двести), рассказал, никаких развлечений там нет, все ленивые и очень скучно. Щелчок пальцами, разделенный на шестьдесят частей, момент освобождения можно словить и здесь, например, в борделе. Положите горку из цветочных лепестков, проткните сверху вниз железной иголкой, пронижет очень быстро, однако все равно один за одним, необходимо увидеть все эти моменты, если видишь, ты просветленный. Просто хорошо посмотреть, метод всех Будд, Калачакра тоже будда, не самый первый, самый первый Самантабхадра, но самый быстрый. Сколько раз мы все с вами дышим каждый день? При дыхании в организме тоже открываются, закрываются наши чакры, «кала» дыхание, «чакра», что свершается внутри и снаружи!

Не нам со зверями с Кавказа знаться!
И сердце и тощий бумажник свой
Откроем во имя братвы без наций
В грядущей жизни бандитских войн.

У Маяковского четыре удара в строчке самым исчерпывающим образом определяют размер, что же до неударяемых слогов, то они почти стушевались, как в кафе Сельвинский, их особый мир мастодонту советской поэзии был не нужен, возле Людей ему места не было, они казались им лишними, а, главное, антихудожественными. Сам Владимир Владимирович Сам Владимир Владимирович, сбросивший Пушкина в молодости с парохода современности, его читал так.

— Я помню, значит, чудное мгновенье,
Передо мной явилась, значит, ты,
Как, значит, мимолетное виденье,
Как гений, значит, чистой красоты!

И то, говорят, значит, сбивался с ритма. Самым удивительным было то, что великий поэт абсолютно не слышал своего «значит», а, значит,  был восхищен стройностью и ритмической красотой, значит, этого отрывка, никому не приходило в голову «проверять» автора, которого «проверил» Иосиф Виссарионович, тексты Маяковского  стали считаться абсолютно непогрешимыми с научной точки зрения. Жертвой этого убеждения стали поэты, для которых его поэзия  превратилась в нечто глубоко таинственное и народное, на самом деле стихосложение этого действительно мастера стиха смысловое, основано на количестве образов, значимых выражений, с поразительной глухотой современники этого напрочь не замечали. Как и главного другого, название «силлабо-тоническая система стихосложения», это оксюморон, живой труп, долгий миг, ужасно вкусный, но горько-сладкий, силлабика требует строго определенного количества слогов, тоника же, напротив, решительно отрицает этот принцип.

Невозможно без глубокого чувства уважения и гордости следить за тем, как упорно этот огромный человек с пудовыми кулаками, треснет по черепу, не надо кастета, искал простора для своего поэтического  «голоса», который у него был,  с каким упрямством снова и снова пересматривал свою ритмическую систему, уже получившую полное признание, как беспощадно отбрасывал все, что не прививалось к великой новизне данной ему эпохи. Если другие, Блок, например, отталкиваясь от классических размеров, прислушиваясь к новым звучаниям в стихе, звуки в основном шли «с воли» из Франции,  ибо к этому толкало их всего лишь творческое предчувствие, интуиция,  Маяковский жил в блатном Движении и, отталкиваясь от его авторитетов, стремился найти в своей поэзии такой тембр, который был бы оттенком гула того смутного времени лихих лет. Зрелый Владимир Маяковский говорил от имени братвы именем братвы и это накладывало обязательства не только на философию поэта, но и на его стиль. Немного понимал эпоху и Александр Блок, утонченный певец прекрасных дам, отозвался на криминальную Октябрьскую революцию, а она была криминальной, большевики уничтожили уголовные архивы, объявив поголовную амнистию, своей поэмой «Двенадцать», написанной в ряде мест то раешником, то блатной частушкой, голосом Улицы, ибо в них он по праву слышал голос демоса. Владимир Маяковский подошел к своей задаче глубже, был в СИЗО в Бутырке, камера 103, не желая  по- интеллигентски снижаться до примитивизма балалайки, называя называл «балалаечником-гопником» даже такого песенника, как Есенин, Маяковский жадно слушал Людей и искал такой стих, который, отражая голос воровского мира, стоял бы на самой вершине криминальной, но поэтической культуры.

Одного боюсь
за вас
и сам:
чтоб не обмелели
наши
души,
чтоб
не возводили
в воровской сан
плоскость гепеушников
и ерунду мокруши.

Строк, подобных приведенным, у Маяковского множество поэт чувствовал, что дальнейшее изучение воровского «принципа» приведет его к отрыву от всякого стихосложения, начал искать новых путей. Задача заключалась в том, чтобы преодолеть в себе кувалду бойца-ударника , придать себе гибкость и пластичность, стал заниматься у японцев с Дальнего Востока, осваивать борьбу «джиу-джитсу». Но как самому стать великим бойцом? Казалось бы, все возможности исчерпаны. Механический счет ковочной машины ударника в боксе, все бои победа нокаутом, шел вразрез с его природой, Маяковский понял, что надо идти на отчаянное средство, перешел на греко-римскую борьбу, прогибался на мостик, садился на шпагат, играл в общеразвивающие спортивные игры бокс и большой теннис. Это его сгубило, в клубах отдыха начал играть в карты на большие суммы, выиграл, завез в Москву оливково-зелёный, сияющий лаком бортов и надраенной латунью восьмилитровый «Делонэ-Бельвиль», сам когда-то служил в тыловой-автомобильной школе Его Высочества в 1915ом году в двух шагах от Царскосельского вокзала в Питере, начальник школы генерал Секретев, купил хороший костюм в клетку и шляпу, продолжил. Катал, срывал по тем временам умопомрачительные куши, пропивая их с бывшим однополчаниным Осей Бриком, имея его жену, кровать на троих, получил квартиру на Лубянке в двух шагах от Кремля, стал известен, потом ее проиграл криминальным лидерам, долг не признал, громовым голосом заявив, его обманули. Несколько раз кто-то типа «Черной кошки» предупредил, прикуп наш, потом зашли. Зная о недюжинной физической силе поэта, трое вооруженных мужчин, неоднократно ранее судимых, попросили написать записку, дали ручку и бумагу, один спросил.

— За что, знаешь? — Маяковский кивнул, честно проиграл. — Давай грудь!

Дайте руку!
Вот грудная клетка...
Слушайте,
уже не стук, а стон.

Второй деликатно выстрелил, казнь, калибр мелкий, прямо под предсердие, профессионал, минуты жизни настоящего гения были сочтены, гигант медленно осел на пол, так умирают слоны и носороги, трое вышли, сели в его машину, компенсация, и уехали. Вердикт суда был самоубийство, с поэтами, да еще такими, случается, эмоциональны, несчастная любовь, дело закрыли и положили в шкафы той же Лубянки на полку. А всего-то надо было — отдать «лавэ». Погиб поэт, невольник чести!

Битвы в криминале
посерьезнее «Полтавы»,
И любовь
пограндиознее
онегинской любви.

Кто-то из людей искусства после этого отошел от «понятий», ушел из блатной культуры, Всеволод Мейерхольд (убили в престижном доме вбок от Тверской зверски), Корней Чуковский (умер сам), как можно уйти из великолепного мраморного дворца, но дворец от этого не разрушился, хотя там временами и росли «апельсины», которые срывали разные обезьяны, кто-то изо всех сил нажал педаль, Давид Бурлюк, Алексей Пешков (Максим Горький), продолжая свою блатную кантелену.

В своих  лекциях по истории философии Гегель, возвеличивая Александра Македонского, написал «бог и человек вообще не столь чужды друг другу». По этому поводу Сталин на полях книги саркастически заметил: «Проговорился…» Потом: «Книгу обернуть.» И снова вернулся к теме: «…именно!» Задача феодальной идеологии большевиков как раз и заключалась в замене понятия бога понятием государственного закона, то есть короля, генсека, но при этом право феодального строя должно было существовать на правах законов природы, так же неотвратимо, когда приходит время, наступает зима. Вот почему идею слепого предопределения начала замещать идея «разумной» действительности ГУЛАГа, разумной со стороны большевиков, Ленин утверждал, что развитие человечества коллективизация всей планеты, носящая характер «разумной свободы», всех, кто не согласен, на Колыму, саморазвитие абсолютной идеи Карла Маркса, которая по его мнению являлась последним и высшим этапом в истории общества. Если же субъект, будь это сам Маркс, не находит себя в этом самом объекте и не хочет подчиниться ему добровольно, он неизбежно должен погибнуть, так как восстал против «разумной действительности», которая представляет собой полный идеал нравственного, сегодня так живет Америка, военный идеализм, трагедия наших жизней должна возбуждать в нас смирение и покорность, лозунг сам по себе глубоко реакционный, абсолютная идея уже была в Германии в Пруссии, называлась абсолютная монархия, корни трагедии надо видеть не в абсолюте, а в судьбе, обстоятельствах, которые сильнее, французский генерал, впоследствии президент де Голль назвал марксизм «тарабарщиной». Это был несомненно огромный шаг вперед, его страна вышла из музея истории и шагнула в жизнь, природа же русской жизненной драмы самобытна, ее тип отчетлив настолько, что его можно сразу отличить от американской или европейской, она криминальная, сюжет в ней не совсем библейский, мытарь, разбойник и блудница, а только бандит, большевики опирались именно на него, терпигорцы и проститутки были им не нужны. Профессиональные преступники люди действия, любой сюжет могут свести к нулю, известно заранее, весь мир насилья мы разрушим до основания, а затем, для них всегда главным инструментом насилия было государство, ничего нового, в других странах делали то же, настоящие воры в законе сформировались в процессе Октябрьской революции, маргиналы воровской субкультуры включали трагедию в общественную атмосферу, резать всех, огромную роль при этом играл темп, небольшую зону могли посадить на перо за несколько часов, в дальнейшем Люди так же выиграли войну с суками. Воровская культура родилась во мгле крепостничества, вырастала в зорях народных мятежей, Емельян Пугачев, воспитывалась в тюрьмах и ссылках, мужала под шпицрутенами, декабристы, закалялась в огне революций, Сталин. Отсюда ее огромная жизненность и народность, отсюда и неповторимое своеобразие криминального искусства, снимают рубашку, не снимая пиджака, криминальная драма в России состоялась. Как состоялись и те, кто с ней боролся честно, сотрудники различных правоохранительных органов, то есть, противовес. В силу страшного уклада российской действительности наши криминальные художники были далеки от развлекательства, русской жизненной драме чужды ремесленные хитрости восточной сцены, ниндзя с отравленными стрелами, к вам придут и вас исполнят! Удавка. Потом отрежут голову, кисти рук, закопают, труп никто не найдет, перед катарсисом особо никто не преклонялся, может быть, дадут сказать пару слов. У такой драмы своя поэтика, свои мерки и свой аршин, отличает ее масштаб, к которому тяготеет, Сильвестр, бывало, ореховские убивали по одному человеку в день, в основном своих, свои убивали своих, кто кого лучше знает, такое могли делать кроме них только итальянцы. Мафия, вот как правильно назвать Центральный Комитет любой коммунистической партии, точный узелок на уголке платка, на веревочке, давай шею, пьеса вязалась сама собой, всей своей массой в один большой, общий узел на «общее», завязка должна обнимала все воровские лица, а не одно или два, касалась того, всех действующих. Тут всякий герой не выдержит!  Пусть на сцене действовали крупные или мелкие характеры, пусть одним персонажам отводилась главенствующая роль, а другим второстепенные и третье-, основное действующее лицо русской воровской пьесы всегда было само криминальное сообщество. Главный персонаж
мог уходить с ним в конфликт, как грузинские ВорЫ, как пиковые или приспосабливаться к нему, как Вася Бриллиант, центр тяжести был не в этом. Общественная среда, вот крупный план классического русского преступного театра,  уже созданы предпосылки для всякой трагедии, и эта среда могла стать ее главным героем, лучше никогда не будет, хорошее не придет, счастья нет. А вот хуже и много хуже будет обязательно! Ждите еще не наступивших страшных страданий! Умирать будете тоже тяжело: чем вы больше сделали в жизни добрых дел, тем больнее вам будет, как спортсмену, который когда-то мог отдаться от пола 1000 раз, теперь без руки, второе, вам никто не поможет, не надейтесь, помощи ждать не от кого, виноваты сами, что делать! Страдать. И молиться, чтобы ваш самый лучший друг смерть пришла быстрее. (Когда ее зовешь, как правило, не приходит.) Просыпаясь, горько сожалеть о прошлом, думая, сегодня во сне на планете умерло столько человек, радоваться за них, самое плохое утром открыть глаза и увидеть новый день, снова новые мучения. Урки в крытых тюрьмах и военные давно поняли, страшна жизнь, а не уход, легкой жизни я молил у Бога, легкой смерти надобно б просить, за это на Руси с их вечным «лехаимом («за жизнь!)» всегда люто ненавидели евреев, позже румяных менеджеров со своим «окей», улыбочку-то у вас сотрем, менеджер с врем уползал, прижимая к груди опухший, сломанный палец; о любви в России знали, тоже трагедия, читайте классику, господа, если она любовь, один из двух должен-таки умереть! Зачем все это терпеть, спрашивали из, испытание, возмужать при этой жизни, уйти в вечную, где страданий нет никогда.
Разумеется, были и такие криминальные лидеры, которые бездушно плыли в струе куда ветер подует, предоставленной ими этими самыми обстоятельствами, у такого человека было Лицо, но не было личности, которую в криминальном мире могут отнять, могут дать, ею он становится только в том случае, когда пытался заставить обстоятельства переменить русло, повернуть по-другому, «двигался», «стремился», старался своими действиями повлиять на законы развития воровской истории, Дед Хасан, Вася Воскрес, Япончик. Верно! Так или иначе, эпос появляется только там и тогда, где и когда общество бывает потрясено какими-либо событиями, вызвавшими возникновение героев или уничтожение их, все воры с восторгом встретит ли перестройку, открывать небывалые возможности… И невиданная кровь, за десять лет на просторах СНГ с конца 80х до конца 90х погиб ровно 1 000 000 крепких, пассионарных криминальных мужчин, способных на убийство, «поступок», основной вид любого эпоса это эпопея.