Синяя птица белой ночи в духе Чарльза Буковски

…у меня в сердце есть синяя птица, которой хочется выбраться на волю,
но я слишком умен, я лишь иногда выпускаю ее по ночам когда все спят.
(Чарльз Буковски, «Синяя птица»)

Вот бреду по долбаным невским набережным,
Я - Чарльз Буковски.
Долгий променаж в ночи
всегда хорош для души.
Опухшим рожам слегка улыбаюсь,
говорю им: Да, это я, немного смахиваю на вашего Шнура.
Хотя не говорю ни шиша по-русски.
От местных красот спасу нет.
Можно запросто забыться в объятиях сомнамбулических подворотен,
можно прикорнуть на траве у Смоленки,
на кладбище, наблюдая, как стелется пух по воде,
или быть погребенным в лоне дворцов,
особенно тех, что были осквернены, разграблены и побиты,
но также возрождены и светом омыты ночным.
Можно зомбироваться элегическими напевами вод местного разлива,
или набережными каналов с россыпью собачьих фекалий, 
или признаниями местами зеленых дворов- «колодцев».
Они и вправду источниками или оазисами являют себя,
с их удивительными травами, сиренью, шиповником и жасмином, 
и деревьями, улыбающимися в ночи,
людям, луне, птицам, своду небесному и котам.
Неужто все это мне не снится?
А если не снится, и если все это всерьез,
то в одном из дворов не спеша, можно просто тихо-мирно присесть,
не боясь ничего испоганить,
потому что все уже почти и так испоганено всласть,
от души, по-русски и lege artis.
В том то и дело, что именно здесь можно не заморачиваясь, присесть
и сидеть, в позе лотоса, как Будда Гаутама, на лавке с процарапанным х –ем,   
не опасаясь запортачить механику,
или подорвать продажу моих книг в Европе,
особенно сейчас, когда мне язык живо вырвут,
если я им признаюсь, что я был в Раше,
в этой отвязной резидентуре белых ночей,
прокачивая душу почти что по-достоевскому
подворотенным лоском и светом ночным,
слушая местный ор и мат,
орошая колокольным звоном мозги и пуская белоночные слюни,
доставая из-за пазухи, из самой груди ту самую-самую,
заветную синюю птицу,
потому что здесь нам хорошо,
как дома, и можно послать от души и по-братски всех на хрен,
и, обнявшись с ними, прослезиться слегка,
выпуская на волю полетать в белую ночь свою синюю-синюю птицу -
ту, которая давно уже поет у меня в груди тихо-тихо…
И когда выпускаю ее в белую ночь полетать,
всему этому я пою: «Осанна в вышних!»