Лубок

По Сибири прошёл звон:
Где-то там, за седым Иртышом,
Там, где топь Васюганских болот,
Мужичишка один живёт.

У него ни кола, ни двора —
Только баня, топор да сестра,
Только три на медведя патрона,
Вкруг — глухая и топкая зона.

Мужичишка хоть плёвый с лица,
Да глаза — как у волка-самца.
Пусть не кряжист он и не плечист,
Жидковат бородой, но речист.

По Сибири трезвон, как набат:
Не начальник и не депутат —
На плечах — медвежатины шкура,
А в карманах — от горя микстура.

Лечит пришлых осиной да мхом,
Отправляет домой их пешком
Через топь, где глухая вода,
Где берёзки растут без числа.

А не выйдут — так то не беда:
Значит, ноги не те и судьба.
Ну а коль приползут ко крыльцу —
Прижимают, что дал он к лицу.

А сестра — вся в веснушках, как рожь,
Голос — чист, что ручей, пьёшь да пьёшь.
Только песни такие поёт,
От которых мурашка дерёт.

Про Сибири дремучую дичь,
Где не щёлкнет начальничий бич,
Где налог — лишь брусника да гриб,
Где закон — у курка тёртый сгиб.

И гудит Васюган, как набат:
«Человек этот — правдой богат».
Не дано эту душу сломать —
Звон стоит, и его не унять.

Не приставить к нему воеводу,
Не избыть вековую свободу.
Дальше эхо по кочкам несёт:
«Здесь хозяин — медведь да народ».

Здесь последняя вольная жила —
Небо звёздное плугом взрыхлила,
Вековую российскую боль —
В сотни тысяч гектаров юдоль.

Этот звон по Сибири — не звон,
Это стон, что рождён испокон.
И на кочках болотных кресты
Не спасают — а тычут персты.

В позвоночник сгоревшего дня,
За которым — глухая судьба,
Да ржавеющий остов небес,
Да в болотной воде чёрный лес.

И ложится туман на траву —
И горбатит её, как страну,
Вековечную, праздную, разную,
И небесную, и приказную.

А не веришь — пойди да проверь,
Позови — он откликнется, верь.
Проползи через вязкую грязь,
Где осины стоят, затаясь…