Моби Дик

Океан представляет собой вариант пустоты.
Шум воды заглушает скрип деревянной снасти.
«Пекод» зарывается носом в свои кресты
(мачты, если угодно), пытаясь избегнуть пасти
горизонта. И шкипер, утративший навсегда
часть себя в столкновении с абсолютом,
смотрит в стекла бинокля туда, где блестит вода,
не ответившим встречному судну своим салютом.

Костяная нога ударяет в гнилую доску.
Это - ритм одиночества. Метроном. В этом стуке
больше смысла, чем в том, чтобы множить свою тоску
на гарпун, занесенный в чужой, равнодушной руке.
То, что он настигает - не просто гигантский кит,
не кусок спермацета, не мясо, не жир на свечи.
Это - белый пробел. То, что в сумерках так блестит,
обрывая на полуслове любые речи.

Белый цвет есть отсутствие прочих. Слепая стена.
Оправдание Бога, сбросившего одежды.
В этих синих широтах, где лотом не сыщешь дна,
нет ни точки опоры, ни, тем паче, надежды.
Левиафан выплывает, как мысль о конце всего.
Он огромен, как время, и так же, увы, бесстрастен.
И металл, пробивающий толщу сейчас его,
к этой вечности в принципе непричастен.

Так они и сойдутся: обломок людской тоски
и глухая природа, не знающая масштаба.
Океан разорвет деревянный ковчег в клочки,
подытожив безумие, ярость и месть Ахава.
Остается пейзаж. Лишь вода и свинцовая гладь.
Да пустой тарантас, сиротливо качаемый в зыби,
как попытка пространства хоть что-нибудь рассказать
о случайном субъекте, застрявшем в огромной рыбе.