Немой дар

По раскисшей дороге, где стынут глухие плетни,
Бард шагал сквозь туман под могильным сияньем луны,
И со злобою клял свой неровный, фальшивый напев:
«Мне бы славу такую, чтоб замер весь мир, обомлев!»

Вдруг у старой межи, где репейник окутала мгла,
И певец от испуга в ту мокрую землю прирос, —
Пара чёрных котов за собою телегу везла,
Глину мёртвой дороги мешала под скрипом колёс.

Исполины черны и размером с матёрого волка,
А на козлах — тряпьё и костлявый, сухой силуэт.
Вместо лика — баранья башка, на затылке осколок —
Сквозь пустой этот череп Бубак устремляет тот свет:

«Не суди по обличью, я древней земли этой вестник,
Я сочувствую барду, чьи песни — сплошная тоска.
Я дарую ту удаль, волшебные строки и песни, —
Что цари позавидуют славе твоей на века!

Мне не нужно души, и закон не приемлет здесь кражи,
Мне всего-то нужна твоя лютня, что бьёт невпопад.
Будет честный обмен на меже под полуночной стражей», —
И Бубак опустил тот костлявый, пугающий взгляд.

Музыкант усмехнулся, расплывшись в улыбке невежды,
Протянул инструмент сквозь туманную, липкую гарь…
И в глазах заиграл этот отблеск безумной надежды, —
И оскалом бараньим ответила хитрая тварь.

На рассвете певец ослеплён: перед бесом не струсил! —
Хочет песню пропеть — но ловит удушья хомут.
Его связки завязаны намертво в гибельный узел,
И без лютни старинной былую игру не вернуть.

Осознание лезет под кожу голодной змеёй,
Музыкант опускает ладони, ломаясь внутри.
Он хрипит от бессилия, придавлен могильной тоской,
И в корчму возвращается пить до багровой зари.

Он теперь не поёт, а хоронит свой дар в нищете.
Молча глушит вином обветшалую, прежнюю стать.
А орава в корчме всё дивится его хрипоте,
И пинками пытается парня на улицу гнать.

«Поглядите на барда! Пропил инструмент и талант,
Превратился в пьянчугу, лишившись ума и лица!»
Бьёт со смехом толпа, разжигая кабацкий азарт,
И лохмотья скрывают черты молодого творца.

Пронеслись эти дни в преддверии чёрной беды,
Над заброшенным полем багровое солнце легло.
И предсмертный мотив полетел вдоль болотной воды, —
Это лютней теперь заправляет безглазое зло.

Это едет Бубак, под уздцы исполинов держа,
На украденной лютне калечит людские сердца.
И струится мелодия, волю до дна иссуша,
Увлекает всю волость к границе глухого конца.

Пьяный бард понимает, какую накликал погибель,
Он бросается к людям, мычит, разбивая уста!
Пальцем тычет во мглу, где застыла кошачья обитель,
Но толпа отмахнулась, жестока и к слову пуста:

«Ты завидуешь, малый, живому, святому таланту!
Сам пьянчугой подохнешь — исходишься жёлчью в тоске!
Ты имел ещё наглость носить это звание барда,
Но ушло твоё время, прокиснув в глухом кабаке!»

А чудовище крутит колки, разливая призыв,
Звук въедается в разум, где блёкнет остаток ума.
Ровным строем толпа, про земное вовек позабыв,
На заклятый мотив в темноту устремилась сама.

Шёл и ткач, и кузнец, мягкой поступью будто во сне,
И ложились в повозку, как дохлая рыба в бочонке.
Не услышал никто, как бард тщетно хрипел о вине, —
А Бубак потирал те сухие костяшки в сторонке.

Бард — виновник беды. Это он под полуночным паром
Отдал бесу оружие, которым тот слух их ласкал.
Его люди мертвы. Вся деревня — от мала до стара,
Он садится в повозку, приняв свой смертельный финал.

И огромные тени растаяли в страшном тумане,
Увозя здешний люд в беспросветную чёрную гладь...
Одинокая лютня осталась лежать на поляне,
Но живого мотива на ней никогда не сыграть.