Гротескная любовь

Милый, может нам правда стоит начать?
Я буду твоей тихой, доброй и славной,
Пока ты будешь тупым, мерзким тошнотворным мужланом.

Я то знаю, как правильно любить.
Главное, тебя раньше времени не разбить.
Не разбить как стёклышко, как хрупкую вазу.
Не разбить и не выпустить всю всю заразу.

Ты же любишь, когда больно, когда страстно и пьяно,
Но разбитое сердце — его ведь не склеишь крахмалом.
Так что слушайся, мальчик, не рыпайся зря,
А не то превращусь в твою личную тьму декабря.

Разобьёмся мы оба, но к чему торопиться?
Дай еще насладиться, как ты будешь злиться.
А разбить — мы всегда успеем, поверь,
Только кто же тогда отопрёт эту дверь?

Ты дрожишь? Это правильно. Бойся, но стой,
Я умею любить, только с мокрой головой
И с ножом за спиной — это так, для уюта,
Чтобы ты не забыл, что мужчины — пустое, вот жуть-то.

Все они думают: «баба — игрушка»,
А я вырезаю на память сердечки из кружки,
Из которой ты пил. И целую осколки,
Ты такой же, как все: глупый, жалкий и колкий.

Но мне нравится вкус твоей паники, милый,
Я лечу твою душу своей же могилой,
Обнимаю так крепко, что хрустнут ключицы,
Не дергайся, зайка, я знаю границы.

Только границы эти — лишь в моей голове,
Там маятник бьётся: то «к чёрту», то «к тебе».
Я осуждаю всех вас, но ты — исключенье,
Моё личное адское наважденье.

Так что спи, мой хороший, я буду стоять,
Считать твои вдохи и громко вздыхать,
Ведь проснёшься — и снова начнётся игра:
Ты — мужлан, а я та, что сошла с ума.

И не вздумай сбежать. Я ведь слышу всё, даже тихие тонкие скрипы,
Я зашью тебе веки, если взгляд будет липким.
Но потом поцелую, как икону, с улыбкой.
Ты же знаешь, я добрая. Я просто ранимая,
Просто слишком люблю, потому и садимая.

Все мужланы — пустое. Но ты — моя боль,
Моя вещь, моя порча, мой крест и соль.
Я разбила не вазу — я разбила себя,
И осколками этими режу тебя.

Чтобы в кровь, чтобы в память, чтоб навсегда,
Чтобы ты не забыл, что здесь главная я.