Становятся

Шумели

Приветствуют зарю деревья,
ветвями машут золотясь.
Алеет небо над деревней
и устанавливает связь,
что между будущим и прошлым,
где проплывают облака
раздоров в новом свете пошлом…
…прошли священные века.
Когда все жители деревни
хозяйствовали на земле,
кормилицу любили землю,
шарахаются вот во мгле,
наставшей после коммунизма,
колхозной жизни в суете.
Все прелести капитализма,
там, на пятнадцатой версте
от центра Павловска в районе,
почти на берегу Оби.
Я у свободы той в полоне
пылаю с детских лет в любви
к пейзажу заобских просторов,
где мчатся былью поезда,
где ароматы косогоров –
над ними детскости звезда
светила над дорогой в школу
осенне-зимнею порой,
шумели светлые околки,
где огородов под горой
виднеются лишь очертанья,
заброшены давным-давно –
итог колхозного метанья.
Живёт деревня, но в ином
пространстве угасанья жизни
в разрухе чистоты времён,
в распаде по судьбе Отчизны
да с истреблением имён.


Нашёл приют

“Я – файтер!” – восклицал Яненко –
матрос хабаровских широт.
Спасибо, Стас, за откровенье,
тебя морской запомнил порт,
что бредил морем и стихами.
А в тундре Стас ловил песцов,
желанья плавать не стихали,
но всё ж осел в конце концов.

Нашёл приют он на Алтае.
Приветил край и стал родным.
Стихи в тиши его читая,
беседую я словно с ним.
Со Стасом побывал в Париже,
мне многое поведал он,
нам наш дремучий всё же ближе
в Алтайском крае Вавилон.


Становятся

Над тундрой солнце воссияло –
весна приходит в Тикси к нам,
и с ходу исчезает вялость,
и снова путь открыт стихам.
Они ложатся на бумагу,
строка ложится за строкой,
собой фиксируют отвагу.
И полноводною рекой
слова в потоке тишины,
становятся опрятной мыслью,
текут из занебесной выси
и смыслом вечности полны
по утвержденью знаменитых
из прошлых, золотых веков
эпох собою колоритных,
лавровых, искренних венков.