4. Эстрагон

Тени велосипедных рулей на асфальте, крестами распихивающие в стороны воздух, наподобие темных и не телесных, но будто бы железных - рук. Лука смотрел на них неотрывно, одним глазом. Другой видел похожие на тяжелые и плавные груди матери степные холмы, плывущие навстречу со скоростью висящих над ними облаков. Нить дороги маняще совершенной параболой падала перед ним вниз, чтобы затем столь же плавно и сильно прыгнуть к небу и замереть на линии горизонта. Но сам Лука был вне этих глаз, он весь сейчас существовал будто в другом измерении и без времени. Его пустая и ничего не думаяющая мысль, отличная от безмыслия лишь густо окрашенной и плотной эмоцией, тягуче и бесконечно парила вокруг увиденного им в материнской спальне. Это не было больно, обидно или зло, но как-то - очень нехорошо.  Вовка снова отвлек, нагнав своим «Мотовело» и ударив передним колесом «Салют» Луки. Степной жаркий дух, смешанный с потной испариной отчаянно крутящих педали мальчиков, царапал ноздри, ненасытно лапающие дорожный воздух.
- Много ли осталось? - равнодушно хрипнул Лука.
- Да, сейчас вот, два загиба, и там еще маленько, а потом два квартала, и, считай, почти приехали, - затараторил, похмыкивая, Володя.
Ехали на дачу, на пару дней, проводить лето.
- От Реки далековато. Но батя говорит - это и к лучшему: на Реке-то ведь или наводнение или половодье, или еще чего-то, - не умолкал Володя.
- А какая разница? - Лука не очень интересовался, спросил для формы.
- Чего? У чего? Между чем и чем? - начитанный Володя не успевал выдать все свои вопросы моментально, но попыток не оставлял.
- Половодье и наводнение - не одно разве и то же?
Лука выиграл полчаса молчания, пока Владимир думал, что сказать в ответ. За это время доехали. Девять безлистых, стоящих строем небольших вишневых деревцев в сухих лунках не давали тени деревянному дачному крыльцу, темному даже под ярким солнцем августа.
- Надо только полить сад и будем отдыхать, - Володя медным ключом отворил тяжелую занозистую дверь в дом, зацокал из темной прохлады сеней ведрами.
Лука не стал говорить про мертвый песок под корешками несчастных вишенок, неизбежно готовый выпить всю воду и пожрать любую попытку жизни проявить себя здесь. Он спросил лишь про «сад».
- Так вот же сад, - Володя указал на девять вишень.
- Да ты не видишь, что ли - они же мертвые все! Какой, к черту, сад? Чего тут поливать и зачем!?
- Отец попросил полить, - начал оправдываться Володя.
- Отец попросил… Меня - мой не часто просил о чем-то.  И редко разговаривал со мной. А теперь вроде и нужно с кем-то поговорить, а и не … Ты же понимаешь, Володя, что это - бессмысленно? Оно все - мертвое. Оно только все разрушается. И как будто бы и нет ничего. Убери это все бульдозером - никто и не заметит.
- Да ты что, Лука? Дачу эту мой дед строил, сад вон вишневый - отец сажал, в честь сестры. Каждый год - новое дерево. Теперь их девять.
- Но они мертвы! Их нет!
- Как же нет? Вот же они, стоят.
- Мертвые!
- Но стоят.
Лука перевел дух. Задумался.
- Я тут как-то стихотворение встретил, в учебнике по географии. Там рассказывалось про высохшее древнее озеро в Северной Америке, Бонневиль.

«Боневиль.
Дорога - к тризне Солнца,
Свист зимний за стеклом.
Я, с прытью иноходца,
Давлю асфальтозем.

Солёные пространства
Без жизни, в один цвет,
В осаде скал ненастных,
Слоеный серый снег.


Здесь мертвое когда-то
Дышало и жило,
В массиве вод прохладных
Хотело и могло.


Над теменем - лавиной
Стерляжий наглый прайд…
Следов их линий длинных
Со дна не разобрать.

Проехал наваждение,
В затылок - Боневиль,
Безжизненные тени
И мертвый дух пустынь.

Здесь места нет былому.
Закон событий - прост:
От мертвого к живому
Нельзя построить мост.»