Лина и Маричка, Марка, Иномарка

Я босиком прохожу
по дворам наших общих воспоминаний,
мимо любимых твоих качелей,
мимо несбывшихся обещаний.

И вдруг замечаю:
не ты потерялась —
а я тебя перерос.

Просто дорога моя
оказалась длиннее.

И больше, увы,
я не пойду за тобой.

Между нами овраг.
Но я не скажу «гоп» —
мне не хочется прыгать.

Я хочу рассказать о себе.
Хотя знаю: собой никого не спасают.
Повторяю ошибку опять и опять,
словно имя своё на воде вырезаю.

«Весь твой рэп ни о чём,
потому что он только об Oxxxy».
Так сказал мой любимый поэт
своему оппоненту однажды.

И ведь правда.
Дважды.

Кто я?
Что есть «я»?
В чём сила?

Маричка.
Иномарка.
Как же ты меня ещё называла?

О чём шумят берёзы во тьме?
Где сейчас мама?
И почему все ответы,
когда нужны,
прячутся где-то упрямо?

«Бытие существует,
а небытия нет» —
хаха П… Парменида ответ.

Непонятно вдвойне.

Жизнь взаймы?
Или у неба
любимчиков нет?

Молочные реки согреты рассветом.
Деревья глядят сквозь меня.
Птичьи трели —
как древние песни,
где двух неверных утопит река.

Условная река абсолютной любви.

Пелевин писал:
достигаешь её,
лишь достигнув пустоты.

Когда исчезает последний свидетель,
последний рассказчик внутри.
Когда замолкает тот голос,
что всё ещё думает:

«Я».

Один в ней утонет мгновенно.
Другой станет биться с волной.
Или умереть, но красиво.
Или стать себе собственным Шивой.
Как в притче о мышке в стакане с молоком.
А я всё пытался понять
безымянную эту рукопись,
стремглав пронести её к сердцу.

Писал на эмоциях,
не успевая осмыслить написанное.

И только потом,
перечитывая строки,
узнавал самого себя.

Рукопись до сердца дошла:
Йозеф К. получил свой нож.
Грегор Замза проснулся жуком.
А я проснулся однажды утром
и понял:

ты больше не живёшь во мне.

А ты меня больше не любишь.

Да и я тебя —
кажется —
тоже нет…

«последний вздох.— Как собака! — сказал он; казалось, стыд этот должен пережить его».