8 день. Конкурс Шторм

День 8. Предательство и контра-банда

Он проснулся и первым делом вспомнил Бубликова из «Служебного романа». Эльдар Рязанов, гений бытового абсурда: «Понимаете, Бубликов умер, а потом не умер. Ну, эта неприятность случилась с его однофамильцем в больнице, а позвонили нам. Перепутали».

Он усмехнулся в потолок. В его жизни всё было серьёзнее. Но абсурд — тот же. Только вместо комедии — затянувшаяся драма с одним актёром и пустым зрительным залом.

Поэт говорил: нужно попасть во Дворец мёртвых.

Что это значит?

Он начал искать информацию. Выяснилось: ЗАГС разделили. Теперь есть Дворец бракосочетания — и специализированный отдел ЗАГС по государственной регистрации смерти. Официальное название звучало нейтрально, но в народе его окрестили точно. Это и есть Дворец мёртвых.

Он заехал в обычный ЗАГС по пути — выходной. Поехал во Дворец мёртвых.

Представлял мрачное место. Вспомнил Коррозию металла: «За железной дверью — похоронный марш». Мысленно приготовился к склепу с канцелярскими столами.

Но спасибо нет.

Помещение оказалось на первом этаже обычного жилого дома. Три комнаты: небольшой холл с креслами для ожидания, цветы на полках, прямо — комната специалиста, справа — кабинет начальницы. Икона в углу. Пахло не формалином, а  цветами и лазерным принтером.

Он занял очередь. Объяснил ситуацию.

Зашёл к начальнице. Написал заявление на проверку. Получил официальный ответ: в госреестре он не числится мёртвым.

Открыл блокнот. Записал стих.

Когда говорят «ЗАГС» — вижу голубей, чистоту,
Марш Мендельсона, слёзы, улыбки, цветы.
А я подошёл к двери, где краска молоткова,
Где думал — траур, Шопен, пустота тишины.

Но внутри — белые цветы на полках,
Два сотрудника — ни мониторов, ни очереди, ни шума.
Порядок. Компетенция. Взгляд не волка,
А человеческий. Помогли в одном — без думы.

Я спросил: «Может, в главном поможете?
Я — живой. А в живом ЗАГСе ждут меня месяц».
«Без проблем». Выдали справки. Не бросили.
И совет дали: «Не бегайте по инстанциям — это крест.

Идите в суд. Это — топор юридический,
Что сокрушит бюрократии каменный лёд».
И я вышел, неся не бумаги, а уверенность,
Что мёртвый ЗАГС — тот, где живых не убьёт.

Неожиданная человечность в самом «мёртвом» месте системы стала лучом надежды. Совет обратиться в суд звучал как призыв к высшей справедливости, способной разрубить гордиев узел бюрократии. Он вышел на улицу, и солнце показалось ярче.

Он поехал в суд.

Включил судебный временной ускоритель времени — ту самую ментальную кнопку, после которой реальность начинает ускоряться до состояния бессвязного сна.

Написал заявление об установлении юридического факта в живых. Пошлину не платил — нужен ИНН и карточка, написал: согласно Налоговому кодексу имею льготу. В фонде пенсионеров я мёртв, в реестре — жив. Всё просто. Зачем открывать гражданское дело? Так он думал сначала.

Пришло письмо от прокуратуры: обращения передали в фонд пенсионеров и ЗАГС, тому на кого писал обращения. Вспомнил слова Поэта: «на рассмотрение палачу».

Райсуд отказал в принятии заявления об установлении юридического факта в живых. Основание: журналист преследует цель получения информации по уголовному делу. Судья даже не взглянул на доказательства — он просто вынес приговор взгляду.

Посыпались письма из фонда пенсионеров: без суда журналист будет мёртв. Прислали копию свидетельства о смерти на его имя. Он держал бумагу, где был похоронен, и чувствовал, как пальцы холодеют от прикосновения к собственной могиле.

Он приобщил новые доказательства. Подал апелляцию. Написал:

Действия судьи нарушают:

· ст. 57, 60 ГПК РФ — суд обязан исследовать представленные доказательства и не вправе использовать упоминание о «уголовном судопроизводстве» как формальный повод для отказа в защите моих гражданских прав;
· ст. 2, 17, 23, 37 Конституции РФ — право на судебную защиту, неприкосновенность частной жизни, право на восстановление нарушенных прав.

Действия судьи нарушают Кодекс судейской этики:

1) статья 5 п. 2: «Судья не вправе уклоняться от рассмотрения поступивших к нему заявлений, ходатайств и жалоб или иным образом отказываться от исполнения своих профессиональных обязанностей» — использовав упоминание о преступлении как формальный повод для отказа в защите, судья уклонился от исполнения обязанностей;
2) статья 8 п. 2: «Судья должен осуществлять судейские полномочия, исходя исключительно из оценки фактических и правовых обстоятельств дела», а не на основании своих предположений и домыслов. Я никогда не указывал цель «проверки пособия» — судья приписал мне её сам.

Он съездил в налоговую. Заказал проверку. Взял справку, что не брал справку.

Открыл блокнот. Записал.

Меня вызвали в налоговую. Не я просил — они. Пришёл. Стою.
Мне вручают ответ на заявление.
В ответе — не цифры, не суммы, не сводки ничьи,
А справка о том, что я не брал справку. Вот изволенье.

Я читаю её. Буквы пляшут, как грешники в аду:
«Подтверждаем, что справку вы не получали».
И печать, и подпись. И я в недоуменье:
Это прорыв? Это шутка? Иль опять дали — белиберду?

От логики, от смысла, от простого участья?
Я не брал справку — и мне выдали справку об этом.
Как будто бы я не просил хлеба, а просил несъедобного счастья,
И мне выдали документ, что счастья нету при этом.

Я вышел на улицу. Светит солнце. Люди идут.
У них в папках — справки о том, что они что-то получили.
А у меня — справка о том, что я не взял то, что не ждут.
И я чувствую, что эта бумага — мой единственный щит от могилы.

Абсурд бюрократии достиг высшей точки. Документ о несовершении действия стал главным результатом взаимодействия с системой. Кафкианский замок, построенный из собственных отказов.

Он подал в райсуд ходатайство об освобождении от госпошлины по апелляции.

Пришли письма из прокуратуры других областей и краёв. Сообщали: третьи лица получали пособия по потере кормильца на его имя.

Получил отказ от апелляции. Основание: судья не видит свидетельства о смерти в деле, но увидела отсрочку уплаты госпошлины, которой нет в деле. Но он просил освободить от пошлины. Судья читала документы через кривое зеркало, где факты отражались шиворот-навыворот.

Подал кассацию: апелляция не видит доказательств, которые есть в деле, но видит доказательства, которых нет в деле. Формула судебной слепоты — никто не видит того, что не хочет видеть, а видит того , что никто не видит.

Подал обращение к председателю кассационного суда: экспедиция, канцелярия завалена документами, просил обеспечить шкафами сотрудников.

Кассация отказала. По её мнению, нужно идти к нотариусу.

По гражданскому делу.

Он подал административный иск об аннулировании свидетельства о смерти. Судья оставила без движения: нужно подать гражданский иск и ввести третье лицо.

Он подал гражданский иск. Направил почтой копии третьему лицу и ответчику.

Написал заявление об обеспечении иска — чтобы не вносили данные в госреестр и фонд пенсионеров не использовал ложные данные.

Вызвали на заседание. На заседании предложили проводить заседания по видеоконференции и направить дело по подсудности по месту ответчика — места хранения акта гражданского состояния. Он согласился. Попросил ознакомиться с материалами дела.

На заседании ему не дали ознакомиться. Ни в этот день. Оттягивали. Как будто бумаги были заражены, а он — переносчик правды.

На следующий день только добился — ознакомился с делом.

За его спиной принимались решения. Фонд пенсионеров просто отказался исполнять решение суда — так, словно судебный акт был не обязательным документом, а пожеланием с доски объявлений.

Он подал отвод судье — за то, что за спиной истца выносились определения, покрывалось неисполнение решения суда фондом пенсионеров.

Написал жалобы председателю суда.

Решение по отводу не приняли.

Председатель никак не отреагировал.

Стенд на входе содержал ложную информацию о фамилиях помощников и секретарей судей — чтобы не писали жалобы. Жалобы пришлось писать без фамилий. Он обратился к председателю суда по этому поводу.

Никакой реакции.

Суд вынес решение: передать дело по месту ответчика, и что в деле ещё три лица.

Он подал апелляцию на восстановление сроков обжалования на определение, которое принималось за его спиной. И на то, что суд не должен был направлять дело по адресу ответчика — ответчик не возражал против рассмотрения по месту истца, а журналист восстанавливается в трудовых и социальных правах, которые можно защищать по месту истца. Судья убрала одно третье лицо и ввела три других, не выдвигающих свои требования, без рассмотрения дела с самого начала — это всё равно что собрать оркестр без нот, а потом удивляться, почему тишина.

Теперь, журналист должен направлять трём третьим лицам копии иска с описью, с уведомлением за свой счёт. Суд будет тасовать третьих лиц, а журналист должен пока не закончатся  деньги отправлять копии исков всё новым и новым третьим лицам.
Он снова стоял в очереди почтового отделения. В руках — три конверта, три описи, три уведомления. Третьи лица поменялись снова. Он уже сбился со счёта: кажется, это пятая или шестая итерация. Судья тасовала их как хороший карточный игрок — то добавит, то уберёт, то заменит одно на три. А он, как послушный игрок, каждый раз бежал на почту, платил за конверты, за описи, за уведомления. Деньги таяли. Третьи лица множились. Судья явно играла в свою игру, а он оплачивал каждую партию. И чем дольше длилась эта игра, тем яснее становилось: кончатся деньги — кончится и дело. Третьи лица бессмертны. А его кошелёк — нет.

Вместе с апелляцией подал ходатайство об изменении обеспечительных мер, чтобы прекратить растрату бюджета. Судья не приняла к рассмотрению, хотя апелляцию принимают в пятидневный срок, а ходатайство — непосредственно.

Апелляция отказала: «не представил доказательства, что пропущены сроки». Хотя он указал — не получал в пятидневный срок определение, нигде не расписывался, в деле нет доказательств получения, извещений и так далее. Но суд не обязан был их приобщать — он обязан был верить на слово.

По второй апелляции не увидела доказательств, что судья ввела три третьих лица без рассмотрения дела с самого начала. Хотя нарушены права трёх третьих лиц.

Он отключил судебный временной ускоритель времени.

Он был в шоке. Потерял пять месяцев за пять минут. И ничего не добился. Только записал несколько стихов — единственное, что оставалось настоящим в этом цирке теней.

Открыл задание конкурса. Картинка: панда в костюме самурая и синий волк с тремя хвостами бегут по лестнице. Сзади — крыша храма и цветущая сакура.

Про это всё, кроме сакуры, ступеней и крыши храма, он уже писал. Он добавил: волк замёрз и стал синим, и у него, о чудо, вырос четвёртый хвост. А у панды появился шлем.

Отправил.

Поэт говорил: единственный положительный момент из этой ситуации — можно узнать, кто есть кто.

Он начал писать всем знакомым, друзьям, родственникам. Объяснял: у него тяжёлая юридическая ситуация, нужна помощь — выступить в суде, подтвердить, что он — это он, журналист. И если попросят съехать с квартиры, пустили бы пожить, пока он найдёт жильё.

Одноклассники и сослуживцы — вообще не отвечали. Тишина в ответах звучала громче любого отказа.

Коллеги: половина соглашались выступить в суде, но не приютить. Вторая половина не соглашалась с судом, но была готова приютить. Линии поддержки расходились в разные стороны, ни одна не вела к полноте.

С дальними родственниками связался. Только пиши они написали. И всё.

Написал стих.

Я разыскал номер в паутине мировой,
Единственная нить, что осталась от рода.
Голос в трубке звучал так светло и живо,
Как будто не было этих лет разрыва.

Мы говорили о прошлом, что стёрлось, как медь,
Про бабушкин дом, что давно уже отдан.
Я просил не денег, а только посметь
Подтвердить перед законом — я плоть, а не холод.

Он сказал: «Звони!» — и я верил, что брат
Не предаст, не оставит в чужом городишке.
Но наутро — лишь гудки, что молчат, молчат,
Как камни на сердце, в безжалостной книжке.

О, этот отказ — он больней, чем отказ нотариуса,
В нём предательство крови, и рода разрыв.
Теперь я совсем одинок, без прикраса,
И некому больше сказать: «Ты живой, не забыт».

Мотивы одиночества, предательства и разрыва родовых связей передавались через скупые, но ёмкие образы. Тишина в трубке стала метафорой экзистенциальной пустоты. Родственник, обещавший помощь, замолчал — и это молчание оказалось красноречивее всех документов.

Предательство.

Он придумал новый неологизм: контра-банда — группа, которая не поддержит в трудную минуту.

Они не враги. Они просто — не друзья. Не семья. Не свои. Они — контра-банда. Люди, которые смотрят и проходят мимо, как будто ты не человек, а витрина с чужими проблемами. Им не нужен конфликт. Им нужен покой. И они готовы купить его ценой твоего одиночества.

Он закрыл блокнот. Посмотрел на чёрный шар. Тот был холодным.

Но внутри — всё ещё теплилась слеза кумихо. И три стиха, прошивающих его дыхание.

— Завтра, — сказал он. — Завтра нужно поговорить с Поэтом. Снова. Теперь есть несколько свидетелей. Без друзей. Не этого он ожидал от красной нити.

Он лёг спать. Завтра был новый день. И новый круг бюрократического ада, который он проходил не для победы — а чтобы остаться человеком.