7 день. Конкурс Шторм

День 7. Непростой попутчик

Он проснулся от того, что телефон мигал уведомлениями. Подключился к интернету соседей. Чат конкурса жил своей жизнью: коты, рисунки, споры о грамматике. Он не стал вникать.

Вчерашний день стоял перед глазами. Фонд пенсионеров. «Вы мертвы». ЗАГС. «Все документы недействительны». Редакция. «Ты уволен».

И Поэт. Его последнее сообщение:

«Когда напишешь третий стих, красная нить перестанет быть просто ощущением. Она прошьёт строчкой листы бумаги, чувства и дыхание, как игла — ткань».

Третий стих был. Значит, нить теперь внутри.

Он встал, заварил чай — без сахара. Подумал: «Юрист с десятилетним стажем сказала ехать в фонд пенсионеров. Значит, надо».

Он поехал.

Фонд пенсионеров встретил его тишиной.

Все сотрудники — те же лица, что вчера — сидели за столами. Но бейджиков не было. Ни у кого.

Он подошёл к окошку. Женщина в очках подняла голову. Узнала.

— Я к вам снова, — сказал он.

Она открыла рот, но не успела ответить. Из кабинета вышла другая женщина. Начальник. Без бейджика. Без приветствия.

— Фонд ничего не вносит, — сказала она. — Это всё ЗАГС. В ЗАГСе есть все данные. Напишите письмо в краевую столицу, краевому управляющему. Вот бланк обращения. Мы вам полностью помогли.

Она протянула лист. Развернулась. Ушла.

Он сжал бланк. Вышел.

«ЗАГС», — подумал он. — «Опять ЗАГС».

Дворец бракосочетания снова сиял стеклом. На ступенях — другая пара. Те же крики «Горько!», тот же рис, та же мелочь.

Он взял талон. Дождался очереди.

Девушка за стеклом посмотрела его документы. Покликала по клавиатуре. Потом подняла глаза и сказала:

— Вы не числитесь мёртвым в госреестре. Справку не выдаём. Если вы юридически мертвы, то и паспорт не действительный.

— Что значит «не числюсь»? — спросил он. — Вчера сказали — мёртв. Сегодня — жив?

— В реестре вас нет. Ни живого, ни мёртвого. Идите в фонд пенсионеров.

Он вышел. Не попрощался.

«Карусель», — подумал он. — «Бесконечная карусель».

Он сел в машину. И поехал в прокуратуру.

Прокуратура оказалась серым зданием с колоннами. На входе — охранник. И небольшая очередь перед ним.

Охранник смотрел на всех одинаково: устало, профессионально, без интереса.

— Заявления бросайте в урну, — сказал он, не глядя.

— Я хочу написать, — сказал журналист.

— Бросайте.

Он не бросил. Он подошёл к столу. Написал три заявления:

1. Чтобы разобрались и «оживили».
2. Чтобы разобрались по факту выдачи справок без печати.
3. Чтобы внесение данных без его ведома и согласия признали незаконным.

В этот момент в дверь ворвался мужчина. Глаза — как у раненой птицы. Дышал тяжело.

— Мне к дежурному! Сейчас!

Охранник поднял голову.

— Успокойтесь, — сказал он ровно. — Подумайте о женщинах. Подготовьте заявление. Завтра — к дежурному.

Журналист шагнул вперёд.

— И я хочу, — сказал он.

— Что вы хотите? — охранник посмотрел на него.

— Подумать о женщинах. И к дежурному прокуратуру. Заявления готовы.

Охранник помолчал. Потом — без улыбки — кивнул.

— Проходите.

Он прошёл в кабинет. Дежурный прокурор в простом костюме, без галстука. Рядом — девушка в форме. Они приняли заявления. Расписались. Попросили сфотографировать заявления на телефон.

— Всё?

— Всё.

Он вышел. На свежий воздух. Достал блокнот.

Строчки пошли сами.

В холодных залах, где застыло время,
Где каждый вздох ложится на гранит,
Забыто жизни радостное бремя,
И только кодекс истину хранит.

Он перечитал. Записал дальше.

В прокуратуре — запах строгости, пыли и страха.
Охранник, что добр, словно дедушка в сказке, встречает:
«Пиши заявленье прокурору — и в урну. Да-да, в ту самую».
И я подумал: как символично — надежду в металле хоронить.

Потом — про мужчину с глазами раненой птицы. Про охранника, который сказал: «Подумай о женщинах». Про самого себя, который повторил этот совет, чтобы пройти.

И последние строчки — про то, как Сизиф катит камень, а за окном — ветер, и красота, которая стала пропуском в кабинет.

Закрыл блокнот.
За окном прокуратуры серое небо давило на крыши.
Он сложил тетрадь в карман. Пальцы всё ещё дрожали.
Но внутри уже что-то менялось. Будто механизм, долго стоявший без дела, наконец провернулся.
Теперь главное — не оглядываться. Не поддаваться панике.
Рядом проехала машина, шинами шурша по мокрому асфальту.
А в голове чётко выстроился план. Фонд. Загс. Суд. Два круга.
Может, Поэт прав. Может, всё это — единственный способ выжить.
Если система хочет его стереть, он будет вписывать себя обратно.
Нужно просто сделать следующий шаг. И ещё один.
Абсурд бюрократической системы смягчился почти бытовой, но оттого ещё более сюрреалистичной деталью: «подумай о красивых женщинах». Визит к прокурору превратился в очередной этап бесконечной борьбы за своё место в мире.

Он успокоился. Он сделал всё, что мог.

Он поехал к заправке с бесплатным вайфаем.

Открыл «Шторм». Новое задание.

Картинка: панда рассекает мечом в воздухе красные полосы, как ленты.

Он усмехнулся. Кураторы читают ответы и дают задания — чтобы было сложней. Но он уже писал это. Панда-воин. Два меча. Ленты.

Написал снова — но добавил волка.

«Панда стал серьёзным воином в доспехах. Достал свой меч — самурайский, с чёрной рукоятью. Второй был в ножнах, за спиной. А вокруг летали ленты красные — и каждый их взмах повторял движение клинка. Рядом стоял волк с тремя хвостами. Он смотрел на ленты и ждал. Воины не сражаются ниткой если есть меч».

Отправил.

И вдруг понял: он давно не писал Поэту.

Он открыл диалог. Написал:

«Я прошёл фонд пенсионеров, ЗАГС, прокуратуру. Устал. Как ты?»

Ответ пришёл через минуту.

Поэт: «Я это ты из альтернативной реальности. С тобой могу переписываться в чате только пока идёт конкурс».

Журналист замер. Перечитал.

«Ты можешь сделать меня богатым, у меня заканчиваются наличные?»

Поэт: «Нет. Только в рамках спасения себя. Перераспределение ресурсов и все движения, общение под контролем государства».

«Мне угрожает опасность».

Поэт: «Конечно. Юридическая, моральная, в будущем физическая».

«Всё нормально. Я обратился в прокуратуру».

Поэт: «Прокуратура, основываясь на приказ, отправит твои обращения к палачу. С вопросами: как ты мучался и как тебя убивали — без рассмотрения по существу. Иди во дворец мёртвых. Потом иди в суд. Подавай в особом производстве и в гражданском производстве.  Два круга пройдёшь. Чтоб с безработного максимально выжали ресурсы: заявления, пошлины, апелляция, кассация, верховная пошлина, по новым доказательствам, обеспечение иска. Тогда оживят».

«Регистрируйся студентом юрфака — будет доступ к нормам права. Адвокаты не помогут. В особом производстве пиши в заявлении: пошлина не оплачивается согласно статье льготников пока счета и ИНН заблокированы».

Журналист смотрел в экран. Пальцы дрожали.

«Я там тоже журналист? Мать жива?»

Поэт: «Нет. Ты, то есть я, там без жилья и без документов. Иностранный гражданин. По имени Гор. Идут военные действия. Я уже прошёл апелляции и одну кассацию».

«Кто с кем воюет?»

Поэт: «Это не должно тебя интересовать. Я только могу давать личную информацию, чтоб не быть Экскоммьюникадо. Мать я дважды похоронил».

Журналист начал сомневаться.

«Расскажи про Одессу».

Поэт: «Сомневаешься. Я в Одессе был два раза. Первый раз с матерью. Второй раз как юнкор — после публикаций  в «Радянська Донеччина» примировали путёвкой. Открою секрет Потёмкинской лестницы…»

На гребне славы, в бронзовом покое,
Где Дюк застыл, встречая корабли,
Раскинулось величие былое
На грани неба и большой земли.

Дальше пришёл стих. Тот самый. Про Фемиду без повязки. Про страуса, который прячет голову в песок. Про лестницу, которая сверху — ровная, а снизу — крутая, как жизнь.

Он перечитал трижды.

«Что ещё ты хотел мне сказать?»

Поэт: «На твоё место уже взяли журналиста. Не отчаивайся. Тебе предложат другую работу. Не иди в печатники — серьёзно. Умрёшь от отравления свинцом. Несколько ранних альтернатив для нас схлопнулось: умер от выброса газа в шахте и так далее».

«Интернета, думаю, тогда не было. В дурдоме никто не умер?»

Поэт: «Никто. Со мной, когда не было интернета , связывался по чату в телетексте».

«Меня много кто знает и помогут».

Поэт: «Это хороший шанс разобраться, кто тебе друг среди коллег, одноклассников, сокурсников, сослуживцев, родственников. Как стихи находят тех, кто в них нуждается, так ты найдёшь правду. Тебе нужны будут свидетели — кто может подтвердить твою личность. У меня, когда пьяная соседка с ноги вломилась в комнату, я её вытолкал при свидетелях. Она вскрылась и вызвала на меня полицию. Мне нужно было где-то переночевать, чтоб не сидеть в обезьяннике, пока следователь не передаст бытовуху участковому. Я всех обзвонил — и сразу расставилось всё по местам. Заткнись. Соберись. Действуй».

«Ясно. Посмотри на лево. Посмотри на право. Переходи. Пока».

Он убрал телефон.

Сидя на парковке у заправки, он смотрел на серое небо. Дождь так и не начинался.

Но он знал: красная нить внутри него. Три стиха — три выдоха. И Поэт из альтернативной реальности, который был им самим.

Он не знал, кому верить. Но знал, что надо идти дальше.

В суд. Во дворец мёртвых. Через два круга. С пошлинами, апелляциями, кассациями.

Чтобы ожить.

Он завёл машину. И поехал.