Предел нормы

По регламенту дождь — это пыль, что идёт из решётки,
По регламенту смех — это спазм диафрагмы в цеху.
Нас растят в тишине, словно в банках стеклянной селёдки,
И качают во сне, приучая к глухому стиху.

Я иду сквозь квартал, где дома — как литые скрижали,
Где ни щели в стене, ни следа от мышиной возни.
Нам глаза обнулили, нам веки свинцом подшивали,
Чтоб не видели мы, как в подвалах гниют огоньки.

В переходах метро пахнет хлоркой и спиртом сугубым,
Тени плавятся в желоб, не тронув холодный перрон.
Наши лица свели к геометрии — кубам и срубам,
И любой, кто не куб, утилизирован через вагон.

На виске у меня — циферблат с ампутированной стрелкой,
Он не тикает, нет, он зудит, как остывший ожог.
Я когда-то мечтал, я хотел прикоснуться к тарелке,
На которой лежал нарисованный яблочный сок.

Но мечту извлекли, будто жабры у сонной личинки,
Залили в прорезь воск и включили казённый сигнал.
И теперь я гляжу, как по серой, стальной сердцевинке
Расползается код, что мне душу на «ноль» умножал.

В департаменте чувств нам меняют печаль на таблетку,
Называя тоской реактивный, побочный синдром.
Нас укладывают в ряд, закрепляя на каждом беседку,
Чтоб никто не воскрес, чтобы каждый забыл о былом.

Только в пятницу, в пять, в час, когда затихают сирены,
И глохнет насос, что качает бетонную смесь,
Я сквозь пол этажом ниже слышу — не стоны, не тленье,
А как кто-то бормочет: «я здесь, я пока ещё здесь».

Этот шёпот — он бьёт, он как трещина в куполе цеха,
Он как ртуть, что ползёт, нарушая земной горизонт.
Я ложусь грудью вниз, чтобы сердцем услышать то эхо,
Но приходит конвой и вбивает мне в спину азот.

Нас спускают в подвал, где на стенах разводы и копоть,
Где гудит тишина, запечатав проёмы и рвы.
Мои губы свело, я пытался хоть звук расколоть им,
Но челюсти свели в монолитный прикус синевы.

А когда я ослеп, и последняя нить отгорела,
И по капле ушла в дренажный, железный настил,
Я внутри головы, где темно, словно в колбе без дела,
Разглядел, как никто никогда никого не любил.
И распался на спектры,
Ушёл в перегной,
Одинаково мёртвый, ненужный, спокойный, чужой.