Повитуха

Меня позвали в час, когда луна
Была красна, как вскрытая кобыла.
Роженица кричала. Тишина
В ее нутре утробно копошилась.

Я приняла младенца. На пупке
Узлом стянула нить. И прошептала:
«Он будет жить, но вырастет в тоске,
А женщину накройте покрывалом».

Отец хлестнул меня по животу
Своим кнутом, я взвыла, пятясь к двери:
«Ты бьёшь, мужик, не ту, совсем не ту,
Кто в Бога и во всепрощенье верит…»

И вышла в ночь. И вытерла ладонь
О фартук, мокрый от чужой истомы.
В глазах горел проклятия огонь
И в нем холодной мести глаукома.

Я вижу: через двадцать лет… и год,
В лесу, где от испуга птицы смолкли
Меня в берлоге юноша найдет
Одну, с медвежьим черепом на полке.

И я кивну. И дам ему тот нож,
Которым обрезала пуповину:
«Иди. Убей их всех, кого найдешь.
За то, что ты медведь наполовину».

Он вышел. И луна была бела,
Как кость, что обглодали до рассвета.
А я в своей берлоге умерла
Забывшись сном, в котором смерти нету.