Каждому своё

Евреи — как все народы, только больше.
     Еврейская пословица



ЧЕРТА ОСЕДЛОСТИ
   

Не новая была идея,
Но для России идеал -
Чтоб ограничить здесь еврея,
Чертой, чтоб он не заступал.

Всё началось с раздела Польши,
А там евреев было - жуть!
Но всем казалось - даже больше
И все враги - вот в этом суть. 

Тогда немецкая царица,
(А немцы в этом знали толк),
Решила, - чтоб им удавиться
И города все «под замок».

Оставила им поселения -
Местечки только, без земли.
Приказом все ограничения,
Чтоб раньше вымереть могли. 

Но где закон, там исключения-
Если полезно для казны,
То можно снять ограничения,
Клеймящей нацию вины. 

Лазеек вырваться немного:
Купить лицензию купца,
Стать доктором, а это строго -
Нигде не спрячешь ведь лица.

В гимназию ограничения,
А высшее - один из ста...
Так вырастали поколения -
"Учиться" - их была мечта.

В местечках - просто нищета,
Что пролетариям не снилась;
Но грамотность там сто из ста,
И интеллект, как божья милость.

«Народом Книги» звали их
С эпохи, что теперь забыта...
Черта оседлости для них
Тогда известна, теперь скрыта.

Чертой не только честь задета
И не об этом только стих -
Оттуда шаг и в печь из гетто.
Там пепел и моих родных... 


Черта оседлости — в Российской империи с 1791 по 1917 год (фактически по 1915 год) — граница территории, за пределами которой запрещалось постоянное жительство евреям  за исключением нескольких категорий, в которые в разное время входили, например, купцы первой гильдии, лица с высшим образованием, отслужившие рекруты, ремесленники, приписанные к ремесленным цехам, караимы, горские и бухарские евреи.




СТАРЫЕ ДОМА

Старый дом, старый друг, посетил я...
   - Николай Платонович Огарёв


Печальны старые дома,
Они видали радость, горе...
И чья-то там прошла судьба
Все эти судьбы стены помнят. 

Такой есть дом и у меня,
Он в памяти моей остался -
Там, где жила моя семья,
Там где ребёнком я игрался.

Где помню каждый уголок
И скрип дверей, и запах кухни...
Там лики близких мне людей,
И праздников былых, и будней.
 
Напоминает о себе
Мелодией давно забытой,
Но чаще запахом.  Он мне -
Как будто в детство дверь открытой.

Мой дом снесён. И нет его.
Теперь лишь в памяти немногих.
Во мне частица от него
и то, что помню - много стоит.

Мой старый дом, мой бывший мир
Да, всё что было не вернётся...
Но этот дом - во мне он жив
Пусть чаще в снах. Пусть как придётся.

Он в моих генах и в душе.
Я без него себя не мыслю.
Я понимаю - Вам, как мне,
Такие же приходят мысли…




МОЯ УЛИЦА ДЕТСТВА

Моя тихая улица детства,
Дом и двор, и раскидистый сад,
И родные - все те кого нету
И кого не вернешь ты назад.

Дом, где жили родные мне люди,
Где ребенком я рос и шалил...
Мир которого больше не будет,
Мир в котором когда-то я жил.

Очень часто непрошеным гостем
Этот мир мне приходит во сне,
Там где жил я счастливо и просто
Этот мир оживает во мне.

Для меня каждый день был там праздник,
Так мне видится, глядя назад.
Где деревья большими стояли,
Где я с радостью шел на парад. 

Помню все потемнело вдруг в доме
Шепот, взгляд на закрытую дверь...
Много позже понял я, что помню
Знаменитое дело врачей.

Помню я и в газетах портреты
Дорогих и любимых вождей,
Помню как красно-черную ленту
На рукав одевали детей.

Помню Берия стал вдруг предатель,
Помню мир мой ушел из под ног
И когда-то великий вождь Сталин
Культом стал. А ведь раньше был бог...

И узнал я, что улицей тихой
Где играл я под сенью ветвей -
Здесь глумясь и смеясь полицаи
В Бабий Яр уводили детей.

Много лет, много зим пролетело,
Много стран повидал и морей,
Но уроки я лучше усвоил
С детства улицы милой моей.




СТАРОЕ КЛАДБИЩЕ ПРАГИ


Я видел много старых кладбищ.
Бродил средь плит, векам дав дань…
Но кладбище в еврейской Праге -
В нём есть особая печаль.

Там умирали, как и жили
В районе зоны данной им.
Там их слоями хоронили,
Другой не дали им земли. 

Четыре века хоронили
Две сотни тысяч человек
В двенадцать ярусов сложили
Тех, кто лишь в гетто видел свет.

Им выходить не разрешалось
Из гетто.  Мёртвый ли живой…
Теперь - музей.  Нажиться малость
На памяти.  Расчёт простой.

Когда толпа громила гетто,
Дробила кости, лила кровь
Да, кладбище всё помнит это
И вам раскажет вновь и вновь.

Его знал Гитлер. Планом было, -
Когда исчезнет весь народ,
Музеем его чёрной силы
То в Праге кладбище сойдёт.

Легенда Голема оттуда
И множество других легенд…
Народ Иисуса и Иуды
Платил по счёту тысячи лет.


Рабби Лёв в ночном мраке на берегу реки неподалеку слепил из глины фигуру, напоминающую человека, при помощи магической таблички-шема, на которой было написано секретное имя бога, он оживил свое детище. Голем стал послушным слугой рабби и помогал ему в служении в синагоге и по дому. Каждую субботу, когда наступал шабат, волшебная табличка изымалась из уст Голема и чудище становилось неподвижным. Но однажды любимая дочь раввина заболела и он забыл от огорчения вынуть табличку-шем из уст Голема. Монстр разбушевался и начал крушить все вокруг себя. Рабби услышал страшные вопли соседей, прибежал и вырвал табличку изо рта глиняного монстра. Голем рассыпался и превратился в кучу глины, которая и по сей день хранится где-то на чердаке Староновой синагоги.




JEDEM DAS SEINE

В концлагере Бухенвальд – ворота украшала  надпись "Jedem das Seine" – «Каждому своё».


Что справедливостью считалось
Классической, непогрешимой -
Когда заслуги оценялись
Лишь безпристастно, справедливо.

Что сам Платон считал законом -
“Твори своё и не мешай
Творить такое же другому
И должное сам получай. ”

Вошло в законы конституций
Для судей всех идей и рас…
Но всё ж однажды институтом
Со смертью связан был наказ.

Такая надпись в Бухенвальде
Была у входа, у ворот
Где заключённые не знали
Что смерть в печах их уже ждёт.

Слова, слова… Что они значат
Для жертв, а также палача?
Как мне хотелось чтоб иначе
Истории ход прошёл тогда.