Манся Кацман. 8. Плохие слова

У нас во дворе и во всех окрестных среди дошкольной братии началось поветрие, распространяющееся со скоростью ветрянки – плохие слова. 

Эту  «словесную ветрянку» занёс во двор новенький мальчик, Макся. Ему было шесть лет, и он владел данной лексикой в совершенстве, и, видимо, очень давно. Плохие слова сыпались из него, как  горох из разорвавшегося пакета или бусины с порванной лески.

Зараза распространилась мгновенно. Подхватили все находящиеся на  свободном выгуле  в рамках двора.  Возрастной контингент от трёх до семи лет теперь разговаривал между собой так смачно, что завзятым уголовникам было впору поучиться у нашей братии.
 
Я держался дольше всех и  вскоре стал среди сверстников-шестилеток и трёх-пятилетней мелкоты подобием белой вороны. Да, что там  одной вороны – стаи ворон! 

На меня стали показывать пальцам и говорить, что, мол, Васька-Манся – девчонка, маменькин сынок, плохих слов не  употребляет.  Фелька, конечно, за меня заступался, новым лексиконом, разумеется.  Он-то помаленьку овладевал этой наукой и при необходимости мог ответить по всем правилам установившегося мальчишеского дворового этикета.  А у меня не получалось. Ну как-то неубедительно звучали эти слова в моих устах.

Но постепенно  и я освоил  данный «язык» на вполне приличном уровне, хотя до совершенства было ещё далеко.  Но ведь освоил! И меня торжественно вычеркнули из числа девчонок. Теперь новыми словесными «изысками» был охвачен весь двор и окрестности.

Мы,  конечно, понимали, что эти слова плохие,  и старались себя контролировать, и при взрослых их не употреблять, но, как говорится, шила в мешке… Когда-нибудь вырвется и уколет пребольно, причём,  самого владельца этого «шила».

И однажды это «шило» вырвалось. При маме.  Она округлила глаза и  спросила: «Это мне послышалось?»

- Да,  мамочка, да. Послышалось.
- Если послышится ещё один раз – пеняй на себя!

И она мне стала втолковывать, что это очень-преочень плохие слова. Их говорят только дядьки-пьяницы, хулиганы и бандиты в тюрьме.  А в нашем доме их никто никогда не говорил, не говорит и не будет говорить.

-Ты хотя бы однажды слышал, чтобы папа, или я, или дедушка Вася, или дедушка  Феликс, или бабушка Маша, или бабушка Циля, или  твои дядя и тётя  их говорили?

И я признался, что никогда ни от кого в нашей родне не слышал плохих слов.  Про Фельку я благоразумно промолчал.

- Никто не говорит! А сын говорит! Боже ж мой! Сын понахватался плохих слов!  Он выражается как хулиган и бандит! Все хулиганы и бандиты начинали именно с плохих словечек! Ты хочешь быть хулиганом и бандитом? Ты хочешь в тюрьму?

В тюрьму я не хотел. Быть хулиганом и бандитом тоже. Я хотел быть лётчиком или капитаном дальнего плавания. И смутно подозревал, что хулиганов и бандитов в лётчики и капитаны не берут.

- Папе пока я говорить не буду. Но ты дашь честное-пречестное  слово, что больше ни одного плохого словечка от тебя никто не услышит.

Я, конечно, это слово дал. Но … как дал, так и взял. Ненадолго хватило этого честного слова, а как раз до ближайшего выхода во двор.
Хотя, я попервоначалу стойко держался.  Но увы…

Вредный сосед дядька Фонька отобрал  у нас мячик и проткнул ножом.   Наши крики, видите ли, мешали ему отдыхать и пить пиво после бани.

Мы все страшно разозлились и выбрав момент,  когда дядька Фонька со своей тётькой Глашкой уйдёт из дома, вывели на его двери короткую, но ёмкую фразу: «Дядька Фонька с…», далее шло слово на  эту самую «С».

Но так как грамотными, то бишь, знающими буквы и умеющими худо-бедно выводить их на плоскости, на тот момент из всей нашей дворовой компании были только мы с Фелькой, поэтому начертать  этот лапидарный шедевр выпало нам. Что мы и успешно проделали. Результатом нашего труда стала ярко красная с малиновым отливом надпись на светлой, почти белой  дерматиновой двери дядьки Фонька, выполненная губной помадой моей мамы.  Губная помада была проявляющаяся – даже если её сотрёшь или смоешь, надпись всё равно будет проступать с прежней силой.

По возвращению Фонькиного семейства обратно рёв хозяев двери стоял ужасающий, по всему двору и окрестностям. Наверное, и Иерихонская труба была бы не в силах переплюнуть этот рёв.   

Папа возвращался с работы и пересекал двор, когда к нему подбежала соседская Варька. И на её лисьей мордочке явственно читалась готовящаяся каверза.  Но я тоже не лыком шит. Хорошо зная Варьку, попытался её опередить и увести папу домой, но не успел.

- А ваш Васька плохие слова написал на дверях у дяди Фони, - доложила Варька.
- Я не писал, она всё врёт!
- Писал-писал! – голос у Варьки был писклявый и противный.
- Так.., - сказал папа, -  это правда?
- Правда-правда! – снова запищала Варька.
- Василий,  домой! – скомандовал папа.

А Варька высунула язык, подразнила меня и убежала.

И тут к нам подлетел этот самый дядя Фоня. Видать увидел нас из окна. И рванул на перехват..

Он сразу же стал жаловаться на меня., мол, хулиган и  безобразник,  всю дверь у него испоганил.   Голос  у дядьки Фоньки был ещё противнее чем у Варьки, бабский такой,  дребезжащий  и  нудный-пренудный.  Словами не передать  какой противозный, это слышать надо.  Хотя,  лично  я век бы его не слышал.  И вообще, мы с Фелькой старались не попадать соседушке на глаза, чтоб лишний раз его нудных замечаний не выслушивать.  А наша дворовая пацанва  называла дядьку Фоньку нудядиной, а жену его тётьку Глашку – нутётиной, потому что если нудный дядька – нудядина, то нудная тётька – нутётина.

Папа заверил соседа, что примет самые жёсткие меры и, крепко взяв меня за руку,  увёл домой. А дома началось!

- Грамотным стал!  Буквы выучил. Писать научится!

Я первый раз видел папу таким. Он страшно разозлился, по-настоящему.

- Ты понимаешь, что ты натворил! Ты написал хамские слова, ты испортил двери!  Мало того,  ведёшь себя, как самый настоящий хулиган! Ты, видимо решил стать бандитом! Ведь от нецензурных слов и хулиганства до бандитизма один шаг!

- Папочка! Папочка! Фелька тоже писал эти слова на двери!
-Ах, так ты ещё и трус, и предатель! Трус, предатель, сквернословник и хам! И это мой сын!
- Папочка,  дядька Фонька сам первый…

-  Что дядька Фонька! Что дядька Фонька! Как ты смеешь так называть взрослого человека! Увы, слов ты не понимаешь. Видимо, придётся попуститься принципами!
- Папочка!...

- Да, попуститься принципами... и перейти к старым, хорошо зарекомендовавшим себя дедовским методам. 
- Каким? – сквозь слёзы спросил я.
- Прописать витамин «Эр», - ответил папа, - слышал я от стариков, что порой до верхней головы  доходит долговатенько, зато до нижней мгновенно и эта нижняя голова оперативно начинает посылать импульсы верхней голове.  Причём, очень действенно!

- Нижней головы не бывает, – буркнул я.
- Бывает!

И мой мирный, мой добрый мягкий папа, который и голоса-то на меня никогда не повышал, взял в руки ремень.

Он пару раз шабаркнул ремнём по месту ниже хребтины.  Ощутимо  шабаркнул, я даже взвизгнул. Слёзы рванули на свободу. Но, похоже, папу это не разжалобило.

- Запомни,  сын, - сказал папа, - крепко-накрепко запомни, раз и навсегда! За предательство, подлость, воровство, издевательство над слабыми, враньё, хамство и сквернословие лупить буду безжалостно, как сидорову козу.

Я хотел выяснить почему коза Сидорова, а, допустим, не Кириллова, не Петрова, не Иванова. Хотел, но передумал. 

Папа дал мне в руки тряпку и ведёрко с водой, и заставил идти отмывать дверь.   И я стал оттирать надпись, а они никак не хотела оттираться. Только ототрёшь, отмоешь,  а она проявляется снова. Красная надпись на светлом дерматине.   В яростной схватке  мокрой тряпки и надписи окончательно и бесповоротно побеждала надпись.

А вредный дядька Фонька следил за мной в глазок. И как только я начинал смывать надпись он приоткрывал дверь и старался схватить меня за руку и затащить в квартиру, я вырывался, а тётька Глашка за его спиной верещала: «Хватай его! Держи сильнее!»

Я даже заплакал.  Но тут пришёл папа, проверить как я мою. И увидел, что дядька Фоня хватает меня за руку и пытается затащить в своё жилище .  И папа сказал ему:

- Афанасий Силантьевич, пожалуйста,  не препятствуйте исполнению наказания.
Таким голосом сказал, что дядька Фонька за двери спрятался и больше не высовывался.

А потом Фелька  появился с ведёрком краски  для дерматина и кисточкой.  В сопровождении своего папы.  И дверь вредного дядьки Фони засверкала свежей краской.

Уже вечером я всё-таки спросил папу: «А почему коза Сидорова?  Она дяди Сидора  что ли,  к которому мы в деревню в гости ездили?   У дяди Сидора теперь коза есть? Ура!»

Папа на это только вздохнул и помотал головой: «Ох, Вася-Вася!»

А Фелька  на другой день признался мне, что за плохие слова его мама мыло заставила лизать.  А  это так противно!

После этого случая мы с Фелькой напрочь забыли, что существуют плохие слова. А парнишка  тот, Макся, вскорости уехал,  и эпидемия «словесной ветрянки» сошла на нет.


Продолжение: