Бершин Ефим Львович, 1951

Его хотели расстрелять одни,

потом другие. И вполне за дело.

За то, что был. И солнечные дни

тянулись от расстрела до расстрела.

Он жил меж ними. Среди тех и тех.

Меж двух дождей, меж двух бессонных речек,

меж двух смертельных огненных потех,

перемешавших лица и наречья.

Меж двух времен, сменявших день за днем,

где голос неба страшен и неистов,

где сад, размытый солнцем и дождем,

как на картинах импрессионистов,

плодил плоды.

И люди, как во сне,

счастливые и мудрые до рвоты,

уверовав, что истина в войне,

построились повзводно и поротно,

уверовав, что надо исполнять

кантату, раздирающую уши.

Удачи вам. Свободы. Исполать,

пока на ветках созревают груши.

Когда уйдет великолепный век

уверенно стрелявший из засады,

останется последний человек,

тот, что когда-то не покинул сада

и медленно учился продавать

плоды деревьев, как плоды надежды.

Так продавать, как будто подавать

и тем, и тем. И оставаться между.

И слушать, как отчаянно поет

оглохшая синица на рассвете.

Ее ведь тоже кто-нибудь убьет.

Не те – так эти.

2020

* * *

Явилась осень.

С вымокших осин

уже опали крылья неохотно.

И солнце светит

из последних сил,

и, слава Богу, кончена охота.

И, слава Богу, тишина кругом,

когда ночами глухо ноет тело.

Что делать,

если я с одним крылом.

И ты с одним.

И стая улетела.

1986

*  *  *

Луну зарезали под утро,

в шестом часу, в канун Покрова.

   Как перевернутая урна,

   валялось небо у парома.

   Вороны раздирали воздух

   осколками ушедшей ночи,

   гортанно падая на воду

   и рассыпаясь многоточьем...

   Уже ничто не отделяло

   от наступающего снега -

   лишь край стола да одеяло,

   да женщина на фоне неба.

   Она под утро воскресенья

   явилась в снежном, ветхом платье -

   последней милостью осенней,

   последним знаком о расплате.

   Остановились дни и числа.

   Среди реки застыло судно.

   Шел первый снег,

   шел снег пречистый

   на мир, исполненный абсурда,

на мир, где улица томилась,

меняя лики на личины,

где Божий гнев и Божья милость

уже почти неразличимы.

***

Памяти мамы

Собака лает.

Ветер носит.

Луна бежит на поводке.

Внезапно выпадает осень,

гадая ливнем по руке.

И клен, лишившийся убора,

метлой гоняет лунный челн.

И жизнь, калиткой без забора,

скрипит неведомо зачем.

А что нам надо было в мире?

Заполнить пустоту листа?

Я тоже в придорожном тире

когда-то мазал сто из ста.

И, слава Богу, - шиш в кармане,

вода в ладони да тоска

внезапная, как мысль о маме,

уснувшей посреди песка

в чужой измученной пустыне,

где царствует верблюжий зной,

и память о заблудшем сыне

едва влачится за страной,

где нет ни осени, ни снега,

ни ливня, чтоб ночами лил.

Одно расплавленное небо

лежит на выступах могил.

Две жизни в их пути недлинном

пытаюсь нанизать на нить.

Но это небо с этим ливнем

мне не дано соединить.

1999

*  *  *

В осеннем небе даже птицы спят.

И как во сне крадутся тропы лисьи.

Мир не допет. И сумрачно стоят

кресты деревьев на погосте листьев.

Я сам живу, как недопетый стих.

И ветка, словно кисть иконописца,

рисует лики будущих святых

на облаке.

Но как же сладко спится,

когда нисколько не обременен

ни словом, ни веселием Содома,

под шум дождя, на паузе времен,

иконой на стене ночного дома.

Я эту осень всю перелистал -

свод жития, давно лишенный веры.

Ко мне сегодня ворон прилетал.

Но без олив.

И я захлопнул двери.

* * *

Что теперь говорить? Что летаю?

Нет, не летаю.

Нет, летал когда-то. Когда-то и это было.

Хоть бы раз поглядеть на далекую эту стаю,

что меня на этой земле позабыла.

На земле, на которой все меньше и меньше места,

как в купе отцепленного вагона.

А вдали – луна, как брошенная невеста,

разрыдалась звездами в полнебосклона.

Что теперь говорить?

Я ведь тоже когда-то вызрел

в том краю, где растет виноград,

и алеют вина.

Я забыт, как на поле боя забытый выстрел,

выбирающий цель, которой уже не видно.

* * *

 Море - форточка неба, которую выбил Бог.

 И свобода - уже не свобода, а пепел Завета.

 Я влачусь по пустыне уже за пределом свобод,

 за пределом любви, за пределом пространства и света.

 Перепуганный ястреб растаял в пространстве пустом,

 в беспорядочном свете, как в стае взбесившейся моли.

 Что ни город вдали - обязательно город Содом.

 Что ни море у ног - обязательно Мертвое море.

 И куда не пойду, и чего не коснется рука -

 все уходит в песок, обращается все в пепелище.

 Я влачусь по пустыне.

 Я - часть мирового песка

 из песочных часов,

 у которых оторвано днище.

 Говорила, что я не умею уже любить,

 что любовь перепутана с болью.

 Но любить человека - значит почти убить

 человека вместе с его любовью.

 Море - форточка неба.

 По небу гуляют ветры.

 Только ветры шумят.

 И законы почти пусты.

 Потому что уже подступает конец геометрий.

 И из точки "я" все труднее добраться до точки "ты".

*  *. *

Безлюдный храм.

Чистилище любви.

Слепое время движется по кругу.

Ни отзвука – кого ни позови.

Одни иконы молятся друг другу.

Бессонница. Распутица. Распад.

Тускнеет солнце, как печатный пряник.

Казалось, кто-то заново распят,

но намертво. И больше не воспрянет.

Казалось, что любовь обречена

или отпета колокольным звоном,

отравлена, с враждой обручена,

тревожная, как в песне Соломона.

Как в песне, где «крепка любовь, как смерть» -

неверная, как царские палаты.

На звонницах в ночи тоскует медь,

как узник в ожидании расплаты.

Бессонница. Гражданская война.

Иконы молят прямо из-под кисти

переписать больные времена

на языки потусторонних истин

и поменять местами берега,

пройдя сквозь боль, врачуемую болью,

сойти с ума,

влюбить в себя врага

и не убить.

Или убить любовью.

2021

* * *

Что-то крылья летают отдельно от птиц,

или угол полета рассчитан неверно.

И блуждают зрачки в отдаленьи от лиц,

одинокие,

как голова Олоферна.

Эта женщина слишком лукаво молчит.

Я проигран.

Раскрыта крапленая карта.

Неужели столетье меня победит,

как в кино,

расстреляв из последнего кадра.

Был без ножен клинок,

без рояля мотив,

без любви голова доживает под ветром

на серебряной пике,

покуда Юдифь

настороженно прелюбодействует с веком.

Я тебя досмотрю.

Я – добыча твоя,

словно грязная кость для бездомной собаки,

что опасливо роется в мусорном баке,

постигая гармонию небытия.

*  *  *

И когда, скользнув по камням покатым,

я проник в игольное ушко,

даже не оцарапав кожи,

стало ясно,

что уже мне не быть богатым,

и верблюдом – тоже.

За стеной, где закат – как арбузный сок,

где еще недавно велась охота,

бесполезные кони грызут песок,

и беспомощно валится в пыль пехота.

Я проник за камни, за самый край,

в то пространство,

где уже ни войны, ни паники,

где чадит огнями внезапный рай,

как церковный канунник – свечами памяти.

Где актёром, уже наложившим грим,

но пока не узнанным за этим гримом,

вырастает из пепла Четвёртый Рим,

ещё не опознанный Третьим Римом.

Где уже никому не быть и не сметь

быть властителем или жертвой.

Где предтечей жизни блуждает смерть

окровавленной акушеркой.

2010

*. *. *

Говоришь, пора выходить? Ну, давай выйдем.

Говоришь, пора? Это стало теперь модой?

Но куда выходить, если выход почти не виден?

И земля не течет, как тогда, молоком и медом.

И куда выходить, если сам воздух -

как сырая подушка с истлевшей ватой.

Все остыло. И незачем дуть на воду,

если взорвано даже ущелье Иосафата.

Говоришь, пора? Но тебя уже нет в списке.

Только ветер и снег на улицах полусонных.

И какой там Суд, если Бог отказал в иске

и утеряна древняя книга имен спасенных?

И какой там Суд, если вместо людей тени,

изгибаясь, прикидываясь травою,

прорастают призраками сквозь стены

обветшалых домов, висящих над головою.

Только призраки за окном растекаются, гнутся,

распадаясь и вновь собираясь в стадо.

То ли просто шуршат, то ли хотят вернуться.

Бога ради, не возвращайтесь, не надо.

2023

* *. *

Хочу к Иисусу Христу,

туда, где луна – коромыслом,

где черных ночей пустоту

еще не заполнили смыслом.

Где воет, как раненый зверь,

песок, перемешанный с ветром.

И слово, скользнувшее в дверь,

еще не назвали заветом.

Туда, где у самой воды

еще не устроены церкви,

и цели еще не видны

и даже не выбраны цели.

Где спит на заре Назарет,

как в обмороке глубоком,

где юный еще назорей,

пока не назначенный Богом,

в застолье к исходу поста,

хвалу принимая и ругань,

целует Иуду в уста,

как самого близкого друга.

*   *   *

Пока во мгле, подобно чуду,

звезда над Сретенкой горит, -

допить вино,

разбить посуду,

все распродать иль подарить,

и, пальцы в голову вонзая,

прощаться,

плакать без стыда,

купить билеты у вокзала

и не уехать никуда,

допить вино,

глядеть покорно,

просить прощенья в темноте,

захлопнуть дверь

и спать спокойно

с вязальной спицей в животе.

1992
***

Виолончель,

читающая книгу

под звуки нескончаемых дождей,

дрожала и была подобна крику,

живущему отдельно от людей.

Влюблённый бюст,

стоящий истуканом,

пенсионер,

жующий чебурек,

пустой башмак,

оплаканный фонтаном,

и постовой,

живущий в кобуре,

и мост,

напоминающий качели,

и сытые ночные поезда –

все протекло меж струн виолончели

и унеслось неведомо куда.

Поскольку в этом скопище живых,

где больше не до живу – быть бы жиру, –

она одна была угодна миру,

висящему на нитях дождевых.

1987

*. *. *

Снег идёт неслышно, по-кошачьи,

хлопьями, как лапами, шурша,

там, где зачарованный, дрожащий

синий ельник стынет, не дыша,

там, где между небом и землёю

нет границ и обнажилось дно,

снегом, словно белою золою,

прошлое уже погребено.

Я ушёл и больше не нарушу

ваш покой бесценный, ваш ночлег.

Словно небо вывернув наружу,

снег идёт, обыкновенный снег,

тайный, словно тайные любови

или тени на исходе дня –

где-то рядом, за пределом боли,

где-то там, где больше нет меня,

снег идёт, крадётся и занозит

душу, словно нищенка с сумой.

Бог ты мой, ну как же он заносит!

Как же он уносит, Бог ты мой!

И уже не различить причала,

и уже не различить лица.

Если можешь, начинай сначала

эту жизнь.

А я начну – с конца.

2001

*. *. *

   На меня из тучи бородатой

   пялится, глазеет с давних пор

   то ли зритель

   то ли соглядатай,

   то ли вор.

   Я в постель ложусь, не раздеваясь,

   и не сплю, как горная река.

   Кто-то смотрит, словно издеваясь,

   и свистит, как клакер, с потолка.

   Робко прячусь, как окно, за шторы,

   нищий, словно кладбище ворон.

   Только воры, воры, воры, воры

   на меня глядят со всех сторон.

   Кто-то шепчет и шуршит над ухом,

   и сулит награду, и поёт...

   Словно я и вправду нищий духом,

   и приидет царствие моё.

*. *. *

Это яблоко. Яблокопад.

Это якобы сумерки.

Якобы

это Ева идет через сад.

подбирая опавшие яблоки.

Это яблочный Спас. Это путь

тишины, выходящей из тени.

Контрабас,

контраболь,

контрапункт

приглушенного грехопаденья.

Это вечера стертый пятак

нагоняет ненужные страхи.

Это яблоки падают так,

будто головы падают с плахи.

И уже не дано надкусить

ни плода, ни случайной удачи.

Никого не дано искусить

в подмосковном Эдеме на даче.

И Господь меня не отлучит,

обрекая изгнанью и стуже,

не затем, что я праведно чист,

а затем, что я больше не нужен.

Я лежу, как пятно на холсте.

Я упал.

Я сегодня при деле.

Я прикован к своей наготе,

как любовник к постылой постели.

И небес дождевая вода

осторожно смывает усталость.

Подберите меня, господа, -

нас немного осталось.

1997

*. *. *

Когда могильщик подбирал тела,

и солнце в кровь стекало полусонно,

расстрелянная улица текла

под музыку французского шансона.

И каждый первый был тогда пророк

и ведал, что должно еще случиться.

И бабы выползали за порог

и выли, как голодные волчицы

над ямой, где закопаны живьем

расстрелянные судьбы человечьи.

Не спрашивай меня, зачем живем.

Не спрашивай меня. А то отвечу.

1992

* * *

Беспокойное небо. Живу, как на дне.

Тучи свесились конской гривою.

Каждый день просыпаюсь в другой стране,

будто каждый день эмигрирую.

Я смотрю в окно. Полустанков нет.

Только воет пёс у сарая.

Тот же самый двор, тот же самый снег,

а страна-то совсем другая.

 Отхлебну воды, отвернусь на миг,

нарисую на стенах метки,

чтоб назавтра понять: от себя самих

мы теперь на каком километре.

***

Вороватое небо крадется в закрытую дверь,

то вселенским дождем, то дверною цепочкой звеня.

Бьется голубь в стекло. Неопознанный раненый зверь

причитает в ночи: «Это я, это я, это я».

Кто-то воет в окне. То ли пьяная баба с метлой,

то ли дождь затяжной, то ли свора бездомных дворняг.

Догорает осина. И пахнет печною золой.

И в дырявую дверь проникает внезапный сквозняк.

Что сказать тебе, друг, про бездомную жизнь сквозняка,

бесконечную жизнь, что сочится, не зная границ,

и внезапным ознобом доносит к тебе сквозь века

вереницу событий и тени исчезнувших лиц?

Я не помню событий. И лица почти не видны.

И билет на ковчег не оставил мне праведник Ной.

Лишь свирепые стрелы с давно позабытой войны

прошивают пространство и снова свистят надо мной.

Это голубь в окне. Это шелест тревожных шагов.

Догорает осина, и ржавые петли поют.

Это север во мне серебрится сияньем снегов

на таежных делянках. Но все-таки тянет на юг.

Там, где вязаный город клочками спадает со спиц

тополиных ветвей, и петляет в потемках река,

и растет виноград – там, наверное, мама не спит

и окно прикрывает, невольно страшась сквозняка.

Между нами стекло.

Электрический воздух дрожит,

распадаясь в ночи на молекулы воронья.

Догорает осина.

И все-таки хочется жить.

Что за голос в ночи?

Это я. Это я. Это я.

 

***

Это цвет вытесняет цвет,

уменьшая короткий век его.

Это боль сочится, как Новый Завет

просачивался из Ветхого.

И как будто бандитской финкой - в бок -

я нанизан, как туша - на вертел.

Это во мне умирает Бог,

который в меня так верил.
-=-=-=-

И когда это было – мне вспомнить уже не дано.
На царапину памяти не наложить подорожник.
Но всплывают ночами, как кадры цветного кино,
балагула, веселый портной и безногий сапожник.
Три ошибки войны, по ошибке оставлены жить
в этом маленьком городе, там, где по воле Господней
вечным Жидом назначен был каждый расстрелянный жид,
под стволом автомата встававший на край преисподней.
Три ошибки судьбы выпивали сперва по одной,
бесконечный свой спор завершая едва ли не дракой.
Балагула - уздечкой, портняжьим лекалом – портной,
а безногий сапожник сурово размахивал дратвой.
И на их пиджаках полыхали войной ордена
за Берлин и Варшаву, за взятие рая и ада.
За безногую жизнь осушали стаканы до дна,
и за то, чтобы помнилось то, что и помнить не надо.
Три ошибки беды - рядовой государственный сор, -
как подбитые птицы, клевали субботнюю пайку
и тянули вино, и тянули пустой разговор,
и тянули, напившись, свою «тумбала-балалайку».
Где я видел их лица? Зачем выплывают они
из далекой страны, нагоняя тоску и усталость, -
из забытых времен, от которых остались одни
головешки пожарищ, и даже страны не осталось.
На руинах страны догорел окровавленный век,
что охотился так, как за дичью охотится лайка.
Только ветхая память осталась, сухая, как Ветхий Завет.
Только три старика. И суббота. И «тум-балалайка».