Воронежская гарь

[Verse 1]
На кухнях девяностых шипели кассеты,
Сквозь копоть подъездов, сквозь рынок, сквозь мрак
Летела не поза, а хриплая правда
Про бедность, про похоть, про смех натощак.
Там не было грима для вежливой сцены,
Там жизнь выходила в фуфайке, с двора.
И в этом простом, беспощадном напеве
Страна узнавала себя без прикрас.

[Call and Response]
И в этом дворовом, чуть пьяном регистре,
Где грязь и нежность стояли впритык,
Жил голос эпохи без лака и мистики,
Входивший в подъезды, в кассеты, в язык.
Не ангел, не памятник, не украшенье,
А хрип, в котором провинция жгла
Своё унижение, смех и спасенье.
Так память о песнях живёт дотемна.

[Verse 2]
Он пел не про рай, а про тесные кухни,
Про девичий смех, про похмельный рассвет,
Про то, как в деревне и стыдно, и глухо,
И как человек всё равно человек.
За шуткой у Хоя маячила пропасть,
За грубостью часто стояла тоска.
И, может, поэтому эта неровность
Так больно жива и поныне близка.

[Verse 3]
Сегодня дворы уже выглядят тише,
Кассеты замолкли, и рынок другой.
Но стоит услышать знакомый тот хрип,
И в памяти снова поднимется мир
Тех улиц, где жили без права на пафос,
Где песня была и щитом, и ножом.
Сектор Газа остался не мифом,
А честным, шершавым народным письмом.

[Call and Response]
И в этом дворовом, чуть пьяном регистре,
Где грязь и нежность стояли впритык,
Жил голос эпохи без лака и мистики,
Входивший в подъезды, в кассеты, в язык.
Не ангел, не памятник, не украшенье,
А хрип, в котором провинция жгла
Своё унижение, смех и спасенье.
Так память о песнях живёт дотемна.

[Outro]
Пусть спорят о вкусе, о мере, о жанре,
Но если во дворе ещё слышен мотор,
То значит и голос с воронежской гарью
По-прежнему жив и выходит во двор.