Затворничество

В этой комнате, где батарея грустит о зиме,
а обои привыкли к отсутствию взглядов снаружи,
я сижу, точно в крепости. Или, верней, в тюрьме,
где охранником - стул, а решеткою - зимняя стужа.

За окном происходит какая-то жизнь: суета,
шестерёнки трамваев, пальто, торопливые лица.
Но пространство имеет предел, и черта
подведенного в полдень итога не даст оступиться.

Ни к чему открывать этот шкаф или дверь на балкон.
Всё, что нужно для жизни - точнее, для ровного пульса -
это чайник, остывший до комнатной, да телефон,
чей оборванный провод в пыли на полу изогнулся..

Здесь пространство сжимается в точку. А время, напротив,
растекается лужей по старому желтому полу.
Я забыл имена тех, кто «за», и тем более - «против»,
я себя приучаю к простому, немому глаголу

«быть». И только. Без всяких приставок и прочих затей.
В зеркалах - мутный профиль, изрядно поросший щетиной.
Одиночество - это не бегство от шумных страстей,
а скорее - законное, кровное сходство с картиной,

на которой пейзаж навсегда лишен человеческих черт.
Только мебель. Да тень от торшера, подобие штампа.
Если кто-то пришлет мне когда-нибудь белый конверт,
он останется там, где мерцает подъездная лампа,

с равнодушной пометкой: «такого в наличии нет».
И хвала небесам, что не сыщется повода лезть
в этот пыльный квадрат, чтобы вытащить тело на свет.
Потому что затворничество - не гордыня, не месть,

и не поиск гармонии в мудрой, густой тишине,
не попытка спастись от эпохи, сошедшей с ума.
Это просто привычка к своей внутренней стороне.
Там, где кончилась комната, начата, собственно, тьма.