Бело-черный сон

Смерть и Жизнь, свет и тень...
Где та грань, что легла между ними?
Не вчера ли был прожит день,
Что сегодня, как сад в пустыне?

Это правая и левая — две руки,
Два крыла, уходящие в небо отвесно.
И не важно, где вдох, а где выдох тоски,
Если в лёгких поместится целая бездна.

За столом, где пылает лампы овал,
Двое молча сдвигают фигуры.
Белый — словно ещё ничего не узнал,
Чёрный — помнит вещей фактуру.

Как друзья, что играют в шахматы век,
Пропуская сквозь пальцы столетья,
Где один — это белый, пушистый снег,
А другой — это сажи комок на меди.

Белый пробует Вечность на резкость в виске,
Черный кутает плечи в потёмки.
И пешка ложится на влажной доске
Тихой жертвой в непроявленной плёнке.

Так и длятся те дни — напрямик, без прикрас,
Отражаясь в зрачках амальгамой.
И не чёрный, не белый — а радуга глаз
Смотрит в нас, как в грядущую драму.

Потому что бессмертье и тленье — игра,
Где проигранный равен спасённому.
И дрожит на губах, не уснув до утра,
Привкус терпкого сна — бело-чёрного.

Смерть и Жизнь, свет и тень...
Где та грань, что легла между ними?
Не вчера ли был прожит день,
Что сегодня, как сад в пустыне?

Это правая и левая — две руки,
Два крыла, уходящие в небо отвесно.
И не важно, где вдох, а где выдох тоски,
Если в лёгких поместится целая бездна.

За столом, где пылает лампы овал,
Двое молча сдвигают фигуры.
Белый — словно ещё ничего не узнал,
Чёрный — помнит вещей фактуру.

Как друзья, что играют в шахматы век,
Пропуская сквозь пальцы столетья,
Где один — это белый, пушистый снег,
А другой — это сажи комок на меди.

Белый пробует Вечность на резкость в виске,
Черный кутает плечи в потёмки.
И пешка ложится на влажной доске
Тихой жертвой в непроявленной плёнке.

Так и длятся те дни — напрямик, без прикрас,
Отражаясь в зрачках амальгамой.
И не чёрный, не белый — а радуга глаз
Смотрит в нас, как в грядущую драму.

Потому что бессмертье и тленье — игра,
Где проигранный равен спасённому.
И дрожит на губах, не уснув до утра,
Привкус терпкого сна — бело-чёрного.