Зверь

Я сидела за столом и пила кофе. Самый обычный, чуть остывший, с привкусом утра, которое ничем не отличалось от десятков других. На плите тихо побулькивал бульон, наполняя кухню влажным теплом и запахом варёного мяса. Сын с котом носились по коридору — звонкий топот детских ног перемежался шорохом когтей по паркету, смех и довольное мяуканье сливались в один сплошной клубок звуков.

Всё было обыденно. Так, как и должно быть. Но в ту минуту что-то оказалось не так.

Это случилось даже не снаружи, а внутри меня. Словно кто-то невидимый на секунду выдернул шнур из розетки, оставив сознание в кромешной темноте. Мысли спутались в липкий комок, а где-то в груди, мгновенно разрастаясь до размеров комнаты, поднялась паника. Липкая, животная. Она была не просто страхом — она была чистой, незамутненной злобой.

На одно короткое, как вспышка, мгновение мне захотелось вскочить со стула. Оттолкнуть стол так, чтобы чашка с кофе полетела на пол, разлетаясь осколками, выронить из рук телефон и заорать. Не закричать даже, а именно заорать — дико, истошно, выплескивая эту внезапно окутавшую меня ярость, которая не имела имени и причины. Она просто пришла и встала у горла, требуя выхода.

Это длилось лишь секунду. Я смотрела на свои руки, лежащие на столешнице, и не узнавала их. Я сама была не своя. Нервная, злая, жутко обессиленная — такой я стала в последние годы. И страшнее всего было не это желание крушить, а то, насколько естественным оно показалось. Словно в той секундной темноте я была собой настоящей больше, чем сейчас, когда сижу, улыбаюсь и делаю глоток холодного кофе.

Бульон продолжал закипать. Сын смеялся в коридоре. А я осталась сидеть, сжимая пальцами теплую керамику, пытаясь вспомнить, как дышать.
Я заставила себя вдохнуть — медленно, через нос, чувствуя, как воздух царапает пересохшее горло. Раз, другой, третий. Пальцы на керамической кружке дрожали так, что кофе пошёл рябью, и я смотрела на эту рябь как на что-то невероятно важное, как на спасательный круг. Только бы не сорваться. Только бы удержать.

— Ма-а-ам! — голос сына врезался в тишину, как солнечный луч в тёмную комнату. — А пушок научился кувыркаться! Смотри!

Я обернулась. В дверном проёме стоял мой пятилетний мальчик, взлохмаченный, раскрасневшийся, счастливый. Кот на его руках висел совершенно обмякший, с выражением философского смирения на усатой морде, и даже не пытался вырываться. В другой момент я бы улыбнулась. Сейчас же я просто смотрела на них, пытаясь вернуться в собственное тело.

— Здорово, — сказала я. Голос прозвучал глухо, чужеродно, но сын не заметил. Он уже умчался обратно в коридор, и топот возобновился с новой силой.

Я медленно разжала пальцы. На кружке остались влажные следы — ладони вспотели. Осторожно, словно боясь разбудить что-то спящее внутри, я встала и подошла к плите. Помешала бульон деревянной ложкой. Жидкость кружилась медленно, сонно, и от этого размеренного движения становилось немного легче. Я смотрела, как расходятся круги от ложки, и думала о том, что такие вещи, наверное, и держат нас на плаву. Деревянная ложка. Горячий бульон. Смех за стеной.

Но где-то под рёбрами всё ещё пульсировал тугой узел — напоминание о секундной темноте, которая приходит без предупреждения и делает тебя чужим человеком. Я знала, что это не конец. Что завтра или через неделю меня снова накроет — и неизвестно, хватит ли сил усидеть на стуле в следующий раз.

Я глубоко вздохнула, снимая с лица упавшую прядь волос. Надо будет записаться к врачу. Или хотя бы начать высыпаться. Или сделать что-то, хоть что-нибудь, чтобы не потерять себя в этой бесконечной круговерти дней.

Потому что если я потеряю себя — кто тогда будет слышать этот смех в коридоре? Кто будет мешать бульон и удерживать в ладонях тёплую керамику, пока там, внутри, затихает зверь?