Я отныне прах земной и ил. 7

На последнем рубежном мосту,
Что зовётся в народе Калиновым,
Двое стоят, разговоры ведут.
То Смерти юбки длинные пол метут,
Да Душенька мой… Мой милый.
Душеньку мою думы уж давно гнетут,
Тянут тучами  грозовыми в небо малиновое:
Всё, что не скажет собеседнице -
Он ей в усмешку. Паяц да шут.
Всё предложенное облачается в иней.
А я по случаю от них застряла в дали,
Замерла поодаль в камышах да тине.
Старый дед Чернобог окликнул меня по имени,
Смеётся над девки неряшливым видом:
«На свободу свою уши здоровенные выменяла б?..
Иди-кась на берег, уважь и иного идола.
Да не крась опаской блеск малахитовых.
Слыхивал, ходишь теперь непокрытая.
Обернись…»
Как старика не послушать? Отложила намытые
Вечерней зарёй кувшинки да лилии,
Показала как есть спину когда-то давно побитую,
А сама невзначай у старика любопытствую:
«И о чём же душенька мой говорит?»
«Как всегда как и все - юлит.
Время выпрашивает да выпытывает.
Неизбежное хочет отсрочить.
Вот и бает сестрице моей  про всякие разные заморочки, -
А сам рукой водит по лёну мокрой сорочки, -
До сих пор кровит?
Эк вражда страхом да ненавистью напитана!
И твоей голове дурной не забыть пережитого, -
Старик брови над носом свёл деловито, -
Что опять запрядаешь молитвы нам?
Вот отраду взяла, - вздохнул, - терпенье моё испытывать, -
Отойдя, горсть бусин рябиновых с рукава вынул,-
Эти отдавала господину,
Эти отдавала простолюдину,
Эти отдавала тем, у кого столы завалены пищей,
Эти отвала постылым и нищим,
Эти отдавала чертям и бесам,
Эти вдоль хожих троп от навьих проделок рассыпала завесой, -
Что старик показывал, то в воду бросал;
Что старик рассказывал, тем ил мешал,
Тем волны пускал поверх гладких зеркал-
Всё ушло на дно реки мелким всплеском, -
Кому-то и ты, девка, болящее прошлое.
Забрели Суденицы к порогу Сварожьему -
Попросили огня нить обжечь меж тобой и брошенным.
Обращались те сёстры к Стрибогу -
Попросили ветра замести все следы от порога
И до всех мест, где пролегала твоя дорога.
Дошли Суденицы до самого Перуна…»
Последний закатный луч перед ночью безлунной
Омертвелое сердце золотою стрелой пронзил.
Я отныне прах земной
И ил.