Швейцар

Застывший, словно страж у врат эпохи,
В ливрее, где потускли позументы,
Он видел всё, триумфы, крахи, вздохи,
И жизней человечьих постаменты.
Швейцар, не имя, должность, как клеймо,
Как приговор стоять у врат чужбины,
Где каждый гость несёт своё письмо
Судьбе, написанное до морщины.

Он помнит звон отчаянных карет,
Слетавших с мостовой в пургу и слякоть,
И запах дешёвых сигарет,
Что оставлял артист, не смевший плакать.
Он видел шёлк и бархат тех матрон,
Что проплывали, жемчугом сверкая,
Не замечая тех, кто за бортом
Их мира роскоши и вечной стаи.

Он знает наизусть скрип каждой половицы,
И как сквозняк поёт под сводом холла.
Он различает лица, словно птицы,
Вот сокол, вот голубь, вот ворона.
Он провожал банкиров в котелках,
Спешащих на рассвете строить козни,
И генералов с болью на висках,
Что проиграли все свои обозы.

Ему дарили франки, как подачку,
И снисходительный кивок небрежный.
Он прятал их в истёртую заначку,
Как память унижения безбрежной.
Но он хранил не деньги он хранил
Ключи от тайн, что прятались за дверью,
Кто уходил в рассвет без лишних сил,
Кто возвращался, потеряв доверье.

Он различал фальшивую улыбку,
Скрывающую трепет и тревогу,
И роковую, страшную ошибку
В глазах того, кто выбрал не дорогу,
А пропасть, скрытую под блеском бала.
Он молчаливый исповедник, жрец
Того театра, где судьба играла
Свой вечный фарс, где каждый был истец.

Его швейцарская монашья келья,
Скрипучий стул и телефон дремучий.
А за окном поток, похмелье, зелья,
И город, словно муравейник жгучий.
А здесь покой, покой стеклянных глаз,
Что смотрят сквозь людей, не видя сути.
Он помнит сотни исковерканных фраз,
Забытых клятв на жизненном распутье.

Когда-нибудь, безмолвно, как и жил,
Он не придёт,  дверь толкнёт случайный.
И новый страж, что место заслужил,
Наденет китель, старый и печальный.
И лишь потёртый бархат на шнуре,
Да след от пальцев на латунной ручке.
Напомнят тихо в гулкой тишине,
О человеке, что был тенью, тучкой...