Луна. Имя собственное. Рассказ

Посвящается Сергею, позывной "Кадет"

— Когда у меня родилась дочь, я взглянул на мир её глазами — так, как будто никогда ничего не видел раньше, ни о чём не знал. Попробуй погрузиться в это состояние.
— Как будто ты проживаешь это в первый раз, — уточнила я, — или как в последний?
— Поищи ещё слово… Я молчала.
— Как единственный раз, который больше никогда не повторится.
— Да, точно, как любой миг жизни! Просто мы редко об этом осознанно задумываемся. У меня тоже есть дочка, я помню, как объясняла ей математические величины — единицы, десятки, сотни… Взрослому же кажется это элементарным, а ребёнок во всём открывает себе мир.
Как хорошо он сложен — настоящий богатырь: высокий, подтянутый, спокойный, грудь колесом. Широкое лицо самого коренного жителя страны, в котором видна кровь многих народов, с общеевропейским впечатлением в целом. Фигура северного викинга, но с тёмными волосами, а панама на голове придаёт всему образу особенный шарм. Воин в панаме — удивительное сочетание внутренней силы и внешнего добродушия.
Сергей так чист той душевной чистотой, которая в наше время почти не встречается, что мне хочется пить из него, как из родника. Через него я как будто открываю себя заново, смотрю теми самыми глазами ребёнка на себя самоё. В благодарность мне хотелось чем-то помочь ему, быть полезной.
Накануне вылета оставалось несколько билетов на вечерние рейсы, но после выписки из больницы Сергею нужно было заехать в Балашиху за документами, после чего уже в аэропорту оформлять билеты.
— Ты спланировал свой завтрашний день? Во сколько выписывают? От больницы до Балашихи около часа, оттуда в аэропорт минут 40. Ты звонил насчёт документов? Там же тоже график работы, может, какие часы не приёмные. А до вечернего рейса что будешь делать? — засыпала я бесконечными вопросами в мессенджере.
— Вроде всё спланировал: сначала завезу сумку к знакомым, потом в Балашиху, ну а оттуда — в аэропорт.
Дурацкая женская черта — вмешиваться в чужую жизнь, дабы «причинить добро» и внести в неё какой-то собственный порядок. Сергей сын, отец, муж, воевал в штурмах, куда сам пошёл, а я ему помогаю день спланировать — удивлялась я собственной то ли наглости, то ли глупости. Но, с другой стороны, нет ничего важнее внимания, «ведь, каждый собеседник — целый мир!»
Мы знакомы всего месяц, но наверняка встречались в прошлых жизнях, иначе я не могу себе объяснить это мгновенное родство душ.
— Мария, а ты не подбросишь меня в аэропорт? — написал Сергей в четвертом часу вечера в день отлёта.
В современной Москве даже близких родственников редко встречаешь и провожаешь в аэропорт — закажешь такси, вроде и позаботился, но в этот раз всё было не так… Конечно, он бы справился со всем сам, но он попросил, и для меня выполнить эту небольшую просьбу было и радостью, и честью. Объяснилась с мужем и поехала «причинять добро».
Сергей вышел из подъезда: длинные флисовые штаны — и не догадаешься, что одной ноги нет. Поверх футболки байковая клетчатая рубашка с длинным рукавом, только чёрная кисть выдаёт протез, да и поди её разгляди в обыкновенной московской суете, где люди, стоя в упор, друг друга не видят.
На улице +34 градуса — такая обжигающая жара в Москве бывает несколько дней в году, да и то не каждый год. Поставила кондей в машине на 19 градусов.
— Ты что же, совсем налегке? Вещей нет?
— Так билетов нет же, — садясь в машину, сказал Сергей и тут же улыбнулся собственной рассеянности, — а документы- то я не взял.
Вернулся с рюкзаком — а, мало ли, найдётся рейс.
— Будешь воду? — протянула бутылку
— Давай, надо и руку потренировать, — со звуком «жжжж» разжалась и зажала бутылку чёрная кисть протеза.
— Прикольно…
— Никогда так больше не говори, это вообще не прикольно, — посмотрел мне в глаза Сергей.
— Прости, я пока не умею находить подходящие слова… — и потрогала его чёрную руку, приятный на ощупь материал. Ехали какое-то время молча. Прервав молчание, я защебетала о том о сём, о районах, мимо которых мы проезжали Москву насквозь по новой дороге, о дороге, которую строим на работе, о Собянине, о преобразованиях Москвы. Пересказывала эпизод из читаемой прилепинской «Тумы» сюжет о том, как Степан Разин пошёл на годовое паломничество с Дона на Соловки, выполнить предсмертный наказ отца. И как тогда, 500 лет назад, без электричества и прочих интернетов он, донской казак, совершивший много разных ратных походов, взглянул на Москву, полную торговых рядов, с разнообразными яствами: соления, копчения, свинины всевозможных размеров, а людей сколько! Пройдешь одну улицу — людей, как на всём Дону. Церкви повсюду золочёными куполами сияют, домов каменных сколько! Во всём Черкасске ни одного каменного дома не было, а единственную церковь уже не
первый год строили.
— Сколько же ты в себе хранишь информации! А ты можешь на ходу рифмы сочинять? — прервал мою непрекращающуюся болтовню-экскурсию по Москве Сергей.
— Да, могу, давай тему.
— Зачем тему? Всё у тебя в голове, ты столько знаешь, ты же говоришь, не останавливаясь, говори то же самое, только в рифму. Представь, что наша мысль течёт, как река, никогда не останавливается, просто озвучь, что думаешь, попробуй.
Молчу. Какой-то ступор в голове. Как будто все мысли мгновенно испарились. Но ведь и об этом можно сказать? Молчу.
— Ты чего-то боишься? Стесняешься?
— Наверное, мне проще на бумажке сочинять экспромты, или, может быть, надо настроиться, я же рулю, на дороге сконцентрирована, так что нужно тему выбрать. К тому же старшие поэтические товарищи ругают за всякие отглагольные и простые рифмы, типа кровь-любовь-морковь, да и поэзия — это же не просто болтовня, ты же какую-то мысль хочешь передать, формулируешь. У меня был период, когда я «руку набивала», рифмуя всё подряд — тогда я о чём угодно сочиняла, ради самого факта, а сейчас, наоборот, очень избирательно пишу, — стала оправдываться.
— А сейчас что мешает? У тебя и у меня, и у всех в голове постоянно множество мыслей, мы едем по дороге, что-то тебя волнует — всегда есть, что сказать, ты как будто сама себя сдерживаешь. Я читал твою поэму, а представь, сколько ты можешь о себе рассказать, какие истории, сюжеты.
— Знаешь, мне почти слово в слово вчера то же самое сказала литературный критик на «турнире поэтов», мол, я пишу от абстрактного собирательного образа, а где тут личное, где тут сама я?
— Попробуй поймать это состояние, как фристайл.
— Как рэп батлы?
— Да, я раньше часто фристайлил обо всём — иногда получается круто, иногда ерунда, не надо бояться быть каким-то не таким, «лови поток ветра и тебя понесёт», как я тебе написал.
— Да, Серёжа, ты же мой соавтор, точнее, я твой. В общем, мы соавторы, так что теперь повязаны. Споём?
Но петь не хотелось. Хотелось говорить, не останавливаясь, пока есть такая возможность, «здесь и сейчас». Трасса на Санкт-Петербург манила своей длиной:
— А может, ну его, этот самолёт и работу, помчали в Питер? — шучу, вспоминая строчки из своего стихотворения «Хочется» и поворачивая в сторону Шереметьево.
Высадила Сергея у входа для вылетающих и поехала парковаться.
Серёга направлялся к стойке с авиабилетами, когда я его увидела, и тут же включилась в организационное дело. По военной квоте было несколько билетов на ночной рейс, но их можно оформить в другом терминале, куда можно добраться на небольшом поезде. Благо, до вылета оставалось ещё часа три, мы присели и облегчённо вздохнули. Серёга заказал кофе, а я вспомнила и рассказала пару забавных историй о своих необычных перелётах из прошлого. Мне как будто хотелось оправдаться за то, что не смогла ничего придумать сходу в рифму.
Поезд из терминала Д в терминал В чем-то напомнил поезд в пещере Нового Афона в Абхазии. Терминал В был набит отпускным загорелым людом, снующим туда-сюда.
Серёга снял рубашку и повесил на руку, прикрывая протез.
— У меня сегодня первый выход в свет. И какой! В шортах, наверное, шокировал бы значительно больше, но я пока не готов, буду пить эту чашу постепенно.
Но наш московский народ никого и ничего не замечает, все бегут по своим делам, не концентрируясь на окружающем и окружающих. Мы встали в очередь за билетами и стали наблюдать людей. Мимо пробежала тётка в футболке, еле прикрывающей попу, как будто зашла прямо с пляжа в купальнике. Загорелая молодящаяся пара вальяжно проследовала, демонстрируя инвестиции в слишком округлые женские формы. Ребята в военной форме. Встревоженные лица опаздывающих пассажиров. Мы провожали людей взглядом и заговорщически кивали друг другу то на одного, то на другого интересного персонажа.
— Ну мы же смотрим на них, изучаем, наверное, и на нас также смотрят?
— Не переживай, все сконцентрированы на себе, никто никого не замечает.
Световая квадратная панель высотой, наверное, метров 40, а шириной метров по 10 каждой стороной, сияла и мигала рекламным неоном. Не останавливаясь, что-то говорил голос диспетчера, гул тысяч людей, сотни самолётов и всей жизни
аэропортового улья составлял тот фоновый шум, от которого хочется поскорее укрыться.
— Как здесь тихо!
— Тихо?.. Хотя, конечно, тихо, когда знаешь, что такое прилёты... А для меня здесь, наоборот, ужасный шум и гул.
— И страшно. Все такие спокойные. А я видел, как такие же здания складываются в одно мгновение. А здесь так много людей в одном месте, и от этого страшно. Ещё не перестроился на мирную жизнь, всё ещё предстоит. Это я внешне вида не подаю.
Я положила руку ему на грудь, ладошкой почувствовала иконку или крестик и сердечный ритм и держала так, наверное, с минуту, мне хотелось успокоить его сердце, согреть, как будто через это прикосновение передавала какую-то силу или энергию. И пока эта минута не стала неприлично долгой в окружении множества людей в очереди, улыбнулась и убрала руку.
— А ты знаешь Ника Вуйчича*?
— Да.
— Я начал читать историю его жизни, его дети спрашивали:
«Пап, ну почему ты такой?» А он шутил, мол, это всё из-за курения. Я вот тоже думаю, буду что-то такое говорить детям, может, кого-то уберегу от курения, — засмеялся Сергей.
В очереди перед нами осталась пара человек, и тут я увидела на двух окошках объявление «Участники СВО обслуживаются без очереди», читаю вслух и обращаю взгляд на Сергея.
— А я уже не участник, уже рядовой гражданин, — улыбается во всю свою искреннюю широкую улыбку.
— Можно, я скажусь женой участника СВО и проведу тебя без очереди?
— Можно, — улыбнулся.
Но в этот момент как раз подошла наша очередь. Девушка в окошке была в чёрных (ковидных) перчатках. Цвет такой же, как новая Серёгина рука, почему-то мне это бросилось в глаза. Я сказала, что нам нужно, и сделала два шага назад сфотографировать Сергея у стойки авиабилетов. Красивый,
символичный получился кадр, Сергей улыбается, а впереди — новая жизнь. Меня окликнул мужчина лет 55:
— Вы из госпиталя? — и глазами показывает на руку Сергея с протезом.
— Да, — тихо отвечаю, — у него ручки и ножки нет, просто в брюках не видно.
— А вы мама?
Так я стала наречённой мамой русскому 30-летнему богатырю.
— Нет, знакомая, в госпитале выступала, вот и познакомились.
— А ты с какого направления, Кременная? — обратился к Сергею. — У меня сын в артиллерии служит.
— С Донецкого, из штурмов, но я уже год по госпиталям. Дядька стал перечислять названия бригад, участки и потери из разных регионов, скороговоркой перечисляя трагедии русских ребят разных национальностей.
Тем временем мы получили билет, я взяла все документы на ответственное хранение, тепло простились с мужчиной, пожелав друг другу всех благ и скорейшей Победы, и пошли в сторону огромной толпы людей в очередях к стойкам регистрации.
— Тебе же надо домой, ты со мной столько времени провела. Спасибо тебе за помощь, не знаю, как бы я тут один всё это делал.
— Ещё нужно отдать тебе рюкзак, который в машине, так что не спеши меня гнать, — и я побежала к стойке регистрации — найти возможность пройти без очереди, пока Сергей медленно пробирался сквозь толпу. Наша стойка была для спецобслуживания, и возле неё никого не было, вернулась обрадовать Сергея на полпути.
— Представляешь, этот дядька назвал меня твоей мамой, — засмеялась я, — а я предлагала женой прикинуться, но нет, от людей правду не скроешь.
Мы быстро зарегистрировались и стали возвращаться в терминал Д к машине с рюкзаком.
Тем временем стемнело, чуть спала жара. Выйдя на улицу, мы увидели огромную, полную, в красных прожилках Луну.
Может быть, Луна его перенесла куда-то в прошлое, может быть, за эти проведённые вместе два часа между нами возникло какое-то особое доверие, Сергей открылся:
— У меня был всего час, чтобы расстаться со своей ножкой, чтобы принять это. Врач почитал бумажки и говорит — ну тут ясно, ампутировать. Как так, спрашиваю? Вы хоть своими глазами посмотрите, как же сразу ампутировать? Но у них там такой поток, им просто некогда возиться. А с кистью вообще всё мгновенно, даже попрощаться не успел, надо было бежать в укрытия.
— От птичек?
— Да, от них.
Я не знаю, что нужно и нужно ли что-то говорить… Может быть, от того, что делишься, уже немного легче? От того, что выговариваешься, приоткрываешь душу, чувства несправедливости, обиды, страха, преодоления — рана хотя бы немножко затягивается?
Открываю рюкзак — а сверху маленький Чебурашка! Убрали рубашку, достали документы на протезы, которые понадобятся для досмотра.
— Представляешь, я когда прошёл через рамки, естествен- но, протез пищит, женщина руку увидела, а ногу-то не видно. Раза три меня попросила пройти через рамку, поводила этим сканером вдоль ноги, но ничего не сказала и не спросила. А так-то это халатность.
Посмеялись, немножко выдохнули, расслабившись от того, что всё успели и ещё до рейса полно времени.
— Ну давай на машине теперь довезу тебя к терминалу В, чтобы тебе опять этот квест не повторять.
— Да уж, тяжеловато, — вздохнул Сергей, — а парковка платная?
— Да, это не проблема.
— Можно, я? Давай я заплачу! Ты столько сегодня для меня сделала! Можно, я тоже хоть что-то сделаю в ответ.
Мы выехали из терминала Д в терминал В, разворачиваюсь на клеверной развязке международного шоссе и М-11, Сергей увидел указатель на Москву:
— Ты меня обратно в Москву хочешь увезти?
— Конечно, хочу увезти такого гарного хлопца, — улыбнулась в ответ.
Подъезжаем к Т-образной развилке — направо на Москву, налево — в терминал В, а прямо перед нами, в глубине неба, в узкой полоске между зданиями воссияла Луна!
— Смотри!!! — воскликнул и рассмеялся Сергей, указывая на Луну. — Я это навсегда запомню.
— Эх, надо было сфоткать, хотя, кому и зачем надо? Важно увидеть и сохранить этот момент в памяти, как ты и говоришь, жить здесь и сейчас, смотреть взглядом единственного раза!
Тем временем мы приехали. Выгрузились, обнялись на прощанье, как самые близкие люди.
— Ты, если соберёшься в Москву, сообщишь?
— Конечно, сообщу.
— И я, если соберусь на концерт в Красноярск, тебе будет самое лучшее место! Напиши, как долетишь.
— Конечно, напишу. Ну, пока, — отвернулся и, не оборачиваясь, пошёл в аэропорт.
Я перекрестила его путь, прошептала «Ангела-хранителя» и поехала домой. Выезжая из аэропорта, я оказалась на том же самом перекрёстке, снова увидела и улыбнулась прекрасной Луне и повернула направо, на Москву. Прямая, свободная дорога от аэропорта до моего дома по ночному шоссе возвращала к разговорам, как накатывающие волны, до меня доходили мысли и новые образы. Чем дальше я уезжала от аэропорта, тем чётче осознавала, что-то новое формируется в моей жизни, в моём сознании, я ещё не могу сформулировать, но уже не могу этому сопротивляться.
Тысячи раз я смотрела на ночное небесное светило, наблюдая маленький месяц или полнолунный глаз, размышляя о законах Вселенной, покорении человеком космических пространств и других цивилизациях. Но теперь у моей Луны появилось собственное имя.
Июль 2025

* Ник Вуйчич — австралийский писатель и меценат, рождённый с синдромом тетраамелии — редким наследственным заболеванием, приводящим к отсутствию всех четырёх конечностей.