Операция Мелочь

(Криминальная драма в трёх частях)


Во вторник, пятницу и воскресенье, после 22 часов на станции Мичуринский проспект, в мостовом переходе между 8-й и 11-й линиями, стоит круглая женщина лет 48 - попрошайка с опухшим лицом, синими мешками под глазами, и незаживающим фингалом.
Одета она, на первый взгляд, бог весть во что, но если приглядеться - пальто из тонкого сукна, туфли дорогой марки, только стоптанные, и платок повязанный не по-бабьи, а с каким-то неуловимым изяществом, точно его укладывала рука, знавшая ни одну моду и владевшая вышиванием.

Представьте, как вы идете, уставший с работы, думая о том стоит ли ужинать на сон грядущий, какой пересмотреть сериал, и что неплохо бы всё-таки не нарушить данный себе зарок – ложиться вовремя, и тут подходит она, с туманным взглядом, уже в десятитысячный раз, в холодную препятствуя, особенно мужчинам и молодым людям, и говорит с одинаковой мелодической интонацией: «Извините, у вас мелочи не будет?»

Разумеется, прохожие — и студент с нашивками, черепами и цепями, купленными на деньги отца, прыщавый и самоуверенный; и одинокая менеджер по продажам с дорогой сумочкой и чёрно-золотыми туфлями, внутри которой побулькивали просроченные арабские духи; и двое пенсионеров, возвращающихся с дачи, обвешанные мешками с картошкой, пахнущие землёй и праведным недовольством; и похотливый альфа-самец, ночной администратор компьютерного клуба, пропитанный дешёвым энергетиком и сознанием собственной неотразимости, — воспринимали её как попрошайку-выпивоху, как деталь интерьера. И пусть путники не знали друг друга, но, проходя в очередной раз мимо этой бабы, единогласным молчанием отмечали ее издали: отгадай, что и как она скажет теперь.

Один начинающий видеограф, Максим Никонов, ежедневно возвращаясь с работы из видео-продакшена "Лавр-Лаб Медиа", мечтающий о признании жаждущих масс, приметил в приставучий бабе персонажа для своего любительского фильма и решил-таки, однажды, начать её снимать. Он уже мысленно провёл переговоры со стримингом, прикинул стартовые миллионы просмотров, название «Мелочь» на чёрном фоне и собственную фамилию в титрах жирным шрифтом (режиссер Никонов оператор Никонов продюсер Никонов el cetera). Фьючерс рисовался такой сладкий, что у него потели ладони.

Перейдя от грез к делу, он выяснил много интересного.

Первую неделю Максим снимал скрытой камерой, представляя себя Дзигой Вертовым. Женщина работала без выходных: студент с черепами швырнул ей мелочь россыпью — она наклонилась подбирать, кряхтя; Менеджер с сумочкой сделала каменное лицо и ускорила шаг; Альфа-самец бросил на ходу «проспись, мать»; Пенсионеры вовсе не заметили. Максим, чувствуя на себе мимолетные взгляды прохожих, монтировал в голове тизер: крупный план морщин, проезд эскалатора, надпись «Они проходят мимо». И видел себя на сцене «Лавровой ветви», сжимая в одной руке кубок победы, а другой – пожимая депутату или председателю жюри.

Когда толпа закончилась, попрошайка пошла к выходу, Максим проследил за ней до дома. Обычная девятиэтажка, чистая парадная, герань на окне. Никакого притона. Она поднялась на третий этаж, зажгла свет. Максим простоял час под окнами, воображая пьяную оргию, но за тюлевой занавеской лишь раз мелькнул силуэт — женщина наливала чай. Фингал на её лице темнел, как неразгаданная улика. Максим записал в блокнот: «Скрывает домашнее насилие. Муж-тиран». И тут же прикинул хештеги: #домашнее насилие #дно #социальноекино. Маркетинг, думал он, маркетинг.

 
Вдохновленный, на следующий день он дежурил с утра. Она вышла в десять — без платка, в сером пальто, с сумкой-шопером. Мешки под глазами спали до припухлости. Максим, цепляя на нос наушники без музыки, шёл за ней до супермаркета. Она долго выбирала стиральный порошок, читала состав и купила тот, что по акции. В кофейне заказала капучино и села у окна. Никаких тайных встреч, никаких бутылок в пакете. Только спокойное лицо московской женщины, которая глядит на прохожих, помешивая пенку в белой кружке. Для Максима статика была досадой, потому что трагедия не клеилась. Он решил, что она просто умело маскируется и надо копать глубже.
Вторник следующей недели принёс новую надежду.

В переходе к Елене Станиславовне — он выяснил её имя, подслушав разговор с какой-то старухой, — подошла субтильная девушка. Елена Станиславовна сунула ей в ладонь плотный конверт. Девушка поклонилась и убежала. Забыв про конспирацию Максим рванул за ней. Девушка привела его к приюту для животных. Вышла оттуда с мешками корма. Конверт, значит, ушёл на стерилизацию кошек и ампутации собачьих лап. Максим выругался. Святая попрошайка, мать Тереза с фингалом — какой в этом фьючерс? Кто будет смотреть доброе кино? Он злился, что ничего плохого не происходит: не доброе же снимать. Доброе скучно. Мозг, жаждущий сенсации, выстроил третью, самую опасную версию.

Максим пересмотрел записи и обратил внимание на неприметные детали: пальто слишком хорошее, интонация при просьбе — не жалобная, а чуть ли не пытливая. На монеты, которые изредка ей вручали она не смотрела, но смотрела в глаза. А однажды, когда альфа-самец сказал ей «сдохни», она улыбнулась уголком рта — незаметно. Максим поставил на стоп-кадр, приблизил. Улыбка. В голове щёлкнуло: «Она запоминает. Она бывшая из спецслужб? Или судмедэксперт, ушедший на пенсию? Или наводчица?» Он провёл бессонную ночь, монтируя в голове триллер с похищениями и подпольным моргом. Утром проверил статистику запросов в интернете: «бывшие патологоанатомы криминал», «серийные убийцы попрошайки». Фантазия раскручивала фьючерс: он продаст сценарий Netflix, экранизация, гонорары. Сердце колотилось. Маркетинговый план приобрёл очертания бомбы.

Максим решился на контакт. Нарядился в рваные джинсы и в толстовку с логотипом рок-группы. Камеру сунул в рюкзак так, чтобы объектив торчал, и в двадцать два ноль-ноль встал перед ней, сунув в руку смятую сотенную купюру.

— На, бабушка, — сказал громко, почти нагло. — Купи себе лекарств.
Женщина подняла глаза. Вблизи глаза оказались не туманными, а ясными, янтарно-карими, с интересом, словно она смотрела на студента нерадивого.
— Спасибо, — ответила она без мелодической интонации. — А вы за мной уже три недели ходите. Кино снимаете?
Максим вздрогнул.
— С чего вы…
— Камера из рюкзака торчит, — она кивнула. — Я двадцать лет гардеробщицей в кино-училище отработала. Насмотрелась.

Максим замялся, а Елена Станиславовна поправляла платок, а руки у неё были чистые, с аккуратными ногтями.


Через десять минут они сидели в чебуречной. Елена Станиславовна пила чай, откусывала чебурек, Максим краснел, мял салфетку и выкладывал как строил гипотезы, как мечтал о славе, как искал дно жизни, а находил герань и кошачий корм. И смех, и грех.
Елена Станиславовна слушала, кивала, сдерживая лицо.

— У покойного мужа так же было, — сказала она. — Искал чего-то тут и там и всё глупости находил. Вы ждали, что я запью на вашу сотню? Или что меня муж бьёт?
Максим глянул на её фингал.

— Это я упала, — пояснила она, перехватив взгляд. — Поскользнулась в ванной. А оттеки — давление. Пенсия маленькая, лекарства дорогие. Знаете, зачем я выхожу в переход?

У Максима внутренности напряглись для финального откровения — криминал, заговор, бездна.

— Мне скучно, — сказала Елена Станиславовна. — Дома телевизор обманывает, кошка целыми днями молчит. А тут, посреди толпы, такая жизнь! Каждый вечер новый спектакль. У студента – в глазах страх перед сессией. Менеджер — любовника ждёт, не дождётся. Альфа-самец — мамкину лапшу в клуб таскает, стыдится. Я за вечер столько лиц вижу, что никакому вашему кино не снилось. И подают мне не мелочь — подают реакцию. А я наблюдаю. Узнаю. Просто так. Ведь делать теперь нечего.
Когда в чебуречной масло на плите перестало шипеть и вышел последний покупатель до Максима дошло, что она стоит в переходе с ровно с той же целью, с какой он таскает камеру.

— Вы ещё молодой, — она сунула ему сотню обратно. — Снимите кино про парня, который три недели бегает за бабой, выдумывая невесть что. Вот где роль.

Она надела платок и вышла. Максим остался сидеть над остывшей чашкой. Потом вышел на улицу. Прохожие текли мимо — студенты, менеджеры, пенсионеры, альфа-самцы. Обыкновенные люди, которым скучно, страшно, одиноко без чёрно-белых фильтров.


На следующий вторник в переходе Елена Станиславовна опять стояла на своём месте, поправила платок и сказала кому-то в спину: «Извините, у вас мелочи не будет?» — просто чтобы увидеть, как на неё обернутся. Максим проходил мимо. Он не включил камеру, а купил у продавщицы на входе букетик ландышей, сунул ей в руку вместе с мелочью и пошёл домой, к маме, к стиральному порошку, к герани, которую он давненько не поливал.