Так одинаково

Парк, скамейка, футболка прилипла к спине.
Зудят колени, сонливо болит живот,
и судорога проходится по ногам и в руке.
Зажигалка, в глотке мокрота,
за ней на плитку выкатывается рвота.
Я озираюсь. Перебрал что-то.
Двоится вокруг, и шевелятся мышцы сакуры,
как хтонический спрут.
Скамейка холодная, как чужие плечи, и пахнет сырой травой.
Справа тени роятся, заполняя пространство вакуумом.
Судорожно вдыхаю, поворачиваюсь, убеждаюсь, что врёт
каждый блик фонарей. Вынимаю блокнот,
не до конца понимая, кто я.
Иду по коридорам дорог,
как заведённый,
с укрытой изжогой,
с железистым привкусом.
С ногами ватными,
надломленными и холодными.
Улицы залиты кровью и йодом неонов,
и часы на каждом углу
показывают двадцать одну минуту
девятого вечера какого-то там апреля.
И неотступно гремят речи
белесых глаз и намеренных встреч.
Стеклянные горбятся свечи,
дождь укачивает алый вечер,
который врывается под крышу неба.

Переулки пустеют.
Никого.
Никого.
Двери улыбаются и преют
облезлым лаком,
так одинаково.
Хлюпают кеды — промокли насквозь.
Я перехожу улицу неподвижную наискось.
Ряды закусочных и кофеен
сменяются толстыми стенами
узких подземных переходов,
с разбитыми бутылками от портвейна
вместо напольных мозаик.

Там стоял он у входа,
невзрачный, в запачканной куртке,
с лицом осыпавшимся,
держа бледный окурок.
Он кинулся на меня,
ударяясь раскосыми глазами
о моё лицо.
Постукивая желтоватыми зубами,
ухмылялся коряво и повторял:
— Тебе нужна работа?
— Что? Какого чёрта?
— Ты несчастный ублюдок.
У тебя нет лица, раз в такое время
ходишь по городу. Тебе не жутко?

Я отошёл и замахнулся.
Он толкнул меня в лужу
и, поднимая, кричал:
— Я тебя не узнал, прости.
Давай для начала
зайдём ко мне.
Ты хотя бы помоешься
после затяжного пути.
— Мы знакомы?
— Безусловно.
Тут до моего дома
всего полквартала.
Возьмём по пиву
в комбини за тем углом.
— Но кто ты?
— Давай об этом потом.
У тебя кровь из носа.
Возьми платок,
вернёшь позже.

Я что-то дальше гундосил
и шёл за ним.
— Это очень порадует
Наоки-сан, —
еле слышно под нос сказал этот парень,
извивающийся своей хмарью.
Я остановился и не поверил ушам.
Имя какое-то жёлтое, странное,
будто когда-то...

Он запнулся и кашлянул:
— Ты чего, устал?
Утирает нос:
— Знаешь, я когда-то тоже не знал, что я?..
Без продолжения мысли — простой вопрос,
а сколько ненависти и слёз.
Он закурил, засмеялся,
будто бы меня нет.
И снова зашуршала куртка.
Он запинался и ворчал: «Как много...»
Помахал пустой кабине маршрутки.
— Знаешь, а ведь сегодня мне двадцать лет,
такому нищему и облезлому уроду.
Окна уставились нам вслед,
такие багровые, тёплые.
— А я даже на них не озлоблен и... Мы уже пришли.