12-я японская центурия

"Больные одной болезнью симпатизируют друг другу".

Желание — уехать за бугор,
сидеть у моря, пялиться на бабу.
Не слыша раздражающих набатов,
вплотную заниматься пацифизмом.
Пить с белыми приличное бухло,
придуриваться умным, пасть так низко,
что ниже — только зрелые тираны.
В конечном счёте, с лозунгом "будь горд!",
зализывать невидимые раны.

Вхождение в культурные ряды
с пелёнок обеспечивал родитель.
Но мальчика приманивал ряд диких,
непризнанных средою рифмоплётов.
Никто меня в козляку не рядил,
хоть был воспитан частым ритмом плёток.
И за руки — ни разу не держали.
Я с воем отдалялся от родных,
утрачивая славу и дензнаки.

Петлял от службы. Хавал чёрствый хлеб.
Прикуривал от солнца несвободу.
Всё падало: удача, небо — в воду,
цена моей, солдатской, мирной жизней.
Но основное, — падал человек,
а, падая, что мило, мелочился.
Душа от перемен бежала в пятки.
Эпоха доказала: чем ловчей
чиновник у руля, тем меньше взятки.

Противники отчаялись открыть
кордон для нескончаемой торговли.
Сёгун сорил депешами той голи,
продумывая меры для защиты.
Европа по всему ушла в отрыв,
но рты ландскнехтов были-то зашиты,
их брали в плен, никто не проболтался;
неделями держали без воды,
молили наплевать на просьбы старцев.

Подбор патриотических речуг
был значимым процессом для державы.
В эпоху потребления, где жадность
публично раздербанивала честность,
я сдуру не рычал. Теперь — рычу.
Писать, когда стреляют — что-то с чем-то.
Порою не хватает силы птичьей,
но для полёта всё-таки рай чужд,
а для паденья ад несимпатичен.

Не бегалось на цырлах. И — не зря.
Претило нахождение в системе,
в которой прохождение сквозь стены
считалось общепринятою нормой.
Лачуга начинается с гвоздя,
диктат — с уменья глупых топать в ногу
и бить до полусмерти за обитель.
Все краски наши мёртвые сгустят,
оспаривая мнения убитых.

Был согнут в три погибели, щас прям.
Таскаюсь на подлёдную рыбалку.
Напялил бумазейную рубаху,
копролалией высушен и астмой —
две гири, что ни капли не щадят.
От первой — не придумали лекарства,
в укор своеобычному народу,
который, подставляясь под щелбан,
не должен был в теории, но — дрогнул.

Правители вступали в долгий торг,
отстаивая девственность кордонов. 
Отлавливали первыми, — кто дрогнул, 
вторых ещё считали за г*ндонов.
"Династия наставит долото
ударит молотком — и всё готово!"
Немыслимо хождение по струнке.
Вся жизнь — в суме холщовой, да и то,
покуда не полопались постромки.
 
По юности объездили страну,
проверив укрепления на прочность.
Затишье справа, слева и напротив
не приближало регента к покою.
Всех набожных на площади стянул,
но вере на собранья как-то по*уй,
она не уважает сантименты.
В порыве злости вражеский стяг пнул:
"При обороне — речь о сантиметрах!"

Обкатывали пушки, первый залп
с глубокой непривычки резал уши.
Круг высших эшелонов разомкнулся,
а низшие — оттачивали меткость.
Дип.миссии просили перестать
грозить захватом, тыкая на местность,
мол, флоту ни за что не просочится.
В тылу приказ на целых пол-листа:
усилить заготовку постных чипсов.

Стратеги отоваривали мир,
воюя до последнего ландскнехта.
Зимой те были мокрыми от снега,
а летом, разумеется, — от пота.
Уехать! Предпочтительно — на мыс.
Обидно, что не плавают подводы.
Война, уже понятно, будет длинной:
для пораженья выберет немых,
а для победы выберет болтливых.