Хромая собака

 Хотя кафе располагалось под землей и посетителям приходилось долго спускаться по узкой крутой лестнице вниз, заведение редко пустовало.
Задев головой красный фонарь, висевший над входом, я, проклиная свой рост, спустился по скользким ступеням мраморной лестницы в крошечную гардеробную, которой никогда никто не пользовался, а из неё - в основной зал.
Напротив входа располагался большой камин, справа от входа - сцена, в углу которой , как белый призрак, стоял рояль. В этот вечер за столиками у единственного окна, собралась особенно колоритная компания.
Первым, как всегда, материализовался Александр Блок. Его вечный сюртук был безупречен, а на лице застыла привычная гримаса легкого отвращения.
Приняв от полового бокал эльфийского нектара, поэт нервно поднял подбородок.
- Бесит, когда у тебя шесть томов сочинений, но все помнят только стихотворение про аптеку. Я ненавижу этот стих.
- Ага, - раздался громовой голос от другого столика, где маячила могучая фигура Маяковского в жёлтой кофте, - меня в XXI веке вообще помнят исключительно по детской песенке про "что такое хорошо и что такое плохо"? Я - гроза буржуазного быта, а меня в садиках цитируют!
Дверь с лёгким скрипом отворилась, и ввалился Сергей Есенин. Не шатаясь, что было для него редкостью, но с выражением глубокой обиды.
- Всё, - заявил он, швыряя на вешалку помятую шляпу, - всё, господа. Конец. Меня сыграл Безруков.
- Ну и что? - пожал плечами, появившийся из тени Иосиф Бродский, - Безруков сыграл не только тебя, но Пушкина и Высоцкого.
- Тебе легко говорить, Иосиф Александрович, - с куплетной интонацией в голосе отозвался Владимир Высоцкий, звякнув струной невидимой гитары, - тебя хоть Нобелевкой отметили. А меня? Я пел про всё на свете, а вспоминают лишь по блатным песням.
Кафе постепенно заполнялось. Анна Ахматова, высокая и невозмутимая, присела за отдельный столик, скептически окинув взглядом компанию.
- Вы все жалуетесь на одну песню или роль, - сказала она ледяным тоном, -а попробуйте пережить, когда вашу великую скорбь, всю боль "Реквиема", сводят к паре строчек в учебнике с пометкой- образец гражданской лирики.
Наступило неловкое молчание. Его нарушил Борис Пастернак, осторожно пробирающийся между столиков, как будто боясь кого-то задеть.
- Понимаете, - зашептал он, - у меня тоже… "Зимняя ночь"… Мело, мело по всей земле… Это, конечно, прекрасно, но там же целый роман был! Целая жизнь! А осталось - свеча горела на столе.
- О! Пастернак! - оживился Есенин, - а тебя тоже Безруков играл?
- Нет, - смутился Борис Леонидович, - меня… другой артист. Александр Смирнов.
- Ну, вот видишь! - Есенин ударил кулаком по столу, отчего в бокале у Блока заколыхались звёзды, а у меня целый сериал! Я уже сам себя в зеркале с утра Безруковым вижу!
В этот момент дверь распахнулась с грохотом, и на пороге возник Николай Гумилёв в форме охотника за львами, с чучелом зверя под мышкой.
- Что за уныние? - громко спросил он. - Опять про свои хиты? Господа, мы создавали вечность! Нас помнят! Хоть как-то, хоть одной строчкой - но помнят! Выпьем за это!
Поднялся шум, зазвенели бокалы. Я тихим плаксивым голосом из темного угла промямлил:
- А меня вообще никто не знает и не вспомнит. Ни строчкой. Ни песенкой. Ни Безруковым. Пишу всякую дрянь – самому противно…Ни одной книги, ни гонорара, ни уважения…
Скупая слеза привычно выкатилась из глаз и громко шлепнулась на пустой столик.
Воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Даже Маяковский замолчал.
Блок первый поднялся и медленно подошёл ко мне, предложив свой бокал с эльфийским нектаром.
- Пей, Виктор, - сказал он тихо, - наши обиды - это роскошь забытых богов. Тебе-то каково?
Один за другим великие поэты подходили ко мне, касались моего плеча, ставили передо мной свои напитки и даже закуски. Я сидел, глядя на собирающийся передо мной лес хрустальных бокалов, в каждом из которых плескалась вселенная чужой славы.
Когда я с благодарностью осушил их и с наслаждением закусил дармовой снедью, за окном кафе наступила ночь. Основательно захмелев, я с глупой улыбкой смотрел на пустой зал кафе. Всю жизнь я хотел уметь красиво рисовать или шикарно писать стихи, но из всех способностей … жизнь подарила мне … лишь талант … изящно жаловаться на его отсутствие.
Уборщица, грубо стукнув по моему ботинку шваброй, сказала:
- Закрывается хавальня-то. Хватит лакать. Домой иди...