Бузок

Раннее весеннее утро. На кухонном столе Паша осторожно приподнимает край полотенца, которым накрыты стакан с молоком и пара бутербродов с «любительской» колбасой. За спиной раздаётся тихий голос матери:

- Хотелось бы знать, где ты шлялся всю ночь?

Паша вздрагивает, но не оглядывается. Жуёт бутерброд. Проглатывает. Запивает молоком. Берёт второй в руку, откусывает и с полным ртом отвечает:

- Гулял.

- Один?

- Нет.

- С ней, значит?

- Ну, с ней. А что – нельзя?

- Школу сначала кончи! Поступи. А потом гуляй. Она-то уже на третьем курсе. А тебе, может, в армии ещё два года придётся служить, если не поступишь.

- Ну, и что?

- Ну, и то!.. Портфель собрал? Тебе через час выходить…

- А у нас первый – астрономия.

- Какая разница?

- Такая… Космическая… Я поваляюсь с полчасика, мам, а? Не опоздаю, честное комсомольское! Можешь спокойно на работу идти.

Паша дожевывает бутерброд, допивает молоко, и, обняв мать и прокрутившись с ней в объятьях в проёме кухонной двери, протискивается в комнату к дивану. Плюхается на него не раздеваясь и, уже закрывая глаза, говорит:

- Спасибо!

***

У цветов белой сирени есть особенность бледнеть и осыпаться самым печальным образом: какими-то ржавыми струпьями, будто их подпалили солнцем по краешкам и не подмели с тротуаров специально, чтобы те после дождя прилипали к обуви и растаскивались по автобусам и подъездам подобием последнего мусора уходящей весны. Цветы яблони и вишни, облетая, может, потому не вводят в тоску, что на их месте сразу завязываются весёлые зелёные горошинки, а на каштанах – целые колючие фасоли, которые бодро торчат перпендикулярно веткам. У сирени же чахлые подобия прежних кистей беспомощно подсыхают и прячутся от позора в буйной листве так, будто сиреневого благоухающего безумия и не было вовсе. Ну и зачем, дорогуша, цвела? Чёрт его знает! Черёмуха, рябина, акация, кустик какой-нибудь паршивый и то ягодкой бросовой или стручком хоть птицу в результате наградят, а сирень – нет. Эгоистка. Сама для себя цветёт. А отцветая, стыдливо прикрывается блестящими листьями, как нашалившая девочка ладошками: мол, простите, я больше в этом году не буду…

А большего и не надо. За две недели сиреневого цвета в семнадцать лет можно так влюбиться, что на всю жизнь хватит.

С Пашей это случилось закономерно и предсказуемо.

Наташу Бузок, соседку, блондинку из соседнего подъезда, бросил её ухажёр Саша Мамай, Пашин старший друг и товарищ по ансамблю народных инструментов.

В ансамбле при музыкальной школе, где они когда-то познакомились (Мамай с Наташей учился двумя классами старше), романы заводились часто. Совместное музицирование тому способствовало. Поздние репетиции заканчивались обычно проводом девочек домой и обменом записками, положенными незаметно в папку для нот или в тетрадь на уроках сольфеджио или музыкальной литературы: кто с кем домой пойдёт. Но тут случай был не стандартный. Саше начинала больше нравиться Таня, и он провожал всё чаще её, а Наташа, которая прежде нравилась больше, чем Люда, также, как и Люда, да и Света, которая была перед Людой, поручались Саше. По договору между друзьями оставленных Сашей девчонок после репетиции провожал по домам Паша, разделяя по дороге скорбь общих безутешных подруг поглаживанием острого локотка (на сколько ему хватало мальчишеского такта и смелости). Некоторых с их позволения целовал в щёчку перед подъездом. От некоторых получал не больно ладошкой по уху за наглость. Но с Наташей проводы с утешениями затянулись на два года и локотком и щёчкой тут не кончилось.

Саша Мамай к тому времени уже учился в районном музыкальном училище, у него была там своя компания, и он редко появлялся в Пашином городке, пока его и вовсе в армию не забрали. Наташа Бузок училась в музыкальном училище в городе областном и друзья у неё, конечно, были там совсем другие. Но, возвращаясь домой в соседний подъезд, при встречах с Пашей она живо интересовалась Мамаем, с которым Паша переписывался, и это Пашу несколько обижало как младшего среди всех. Зато им всегда было о чём поговорить. Паша поначалу, конечно, догадывался, что они, вероятно, втайне и не против были бы восстановить свою нежную дружбу, но то ли боялись за себя (вдруг что серьёзное случится по переписке), то ли просто не хотели этим милого Пашу пугать. 

Впрочем, самому Паше рядом с Наташей о Мамае забывалось быстро. И похоже было, что и ей быть ближе к Паше становилось всё заманчивее.

«Бузок» по-украински «сирень», объясняла она. Время цветения сирени – это её время. И Наташа была неотразима в своём цветении, и сирени было много в ту весну. Её аромат преследовал Пашу повсюду, вызывая непреодолимое желание любить и быть любимым.

Зря говорят, что первая любовь ослепляет. Наоборот, она помогала видеть то, что раньше и не замечалось: лазурное колокольное небо в искорках, притягивающее взгляд весёлыми пузатыми облаками; говорящие на твоём языке изумрудные деревья в парке; никелированный звонок нового велосипеда; под его шипящим колесом - блестящий, с профилем Ленина, кем-то потерянный рубль на дороге, такой дорогой для Паши, но ради которого не хочется останавливаться, а катить всё дальше – обгоняя жёлтые и голубые автобусы на остановках – к пруду с мутной и спасительной водой, в которую окунаешься прямо в одежде и гонишь назад мокрый, гонишь до последнего, пока не просохнешь.

«Какие там уроки, мама? Какие экзамены «на носу»? Вечером, мама, будет любовь! И Наташкины пальчики на спине будут отстукивать «Карнавал» Фросини или чардаш Монти, а я буду угадывать эти пьесы по её прикосновениям, без звука, превращаясь в клавиатуру от аккордеона и послушно раздвигая свои меха навстречу! А Наташка будет кричать: правильно! угадал! – и целовать меня в шею… Эх, мама, ещё не вся сирень отцвела…» - проносилось в Пашиной голове, и он начинал гладить брюки-клёш к вечеру и оттирать длинный воротник рубашки «с петухами» от следов тонального крема. Слава Богу, Наташка губы не красит с некоторых пор, оправдывается перед подругами: что толку? Только деньги на ветер бросать с такой любовью… да и невкусно, Паша говорит… И подружки понимающе замолкали, не спрашивая больше, почему Паши с Наташей не было на танцах…

О чём они говорили друг с другом в своих тайных местах в тёмном парке? О многом, о будущем, как они станут жить вместе, когда уедут от родителей, когда выучатся. Уедут подальше, чтобы никто за ними не подглядывал и не докучал советами и поучениями, и не лез в их дела, - они всё умеют делать не хуже предков, они молоды и красивы, у них впереди целая жизнь и куча здоровых ребятишек в просторной квартире на краю страны. Да, да, где-нибудь подальше – в Грузии, в Крыму или вообще в Прибалтике, а то и на Дальнем Востоке. А что Паша молод ещё и здоров, оно только к лучшему – будет сил на то, чтобы и учиться, и подрабатывать, а Наташа может и на дому, кстати, уроки давать. Или по сельским школам вести кружки игры на аккордеоне, они, лишние полсотни в месяц, их бюджету полезны будут. Да разве деньги главное? Их им в любом месте несложно будет заработать. Страна большая. Главное – быть вместе!

Но это потом, а пока – поцелуи, объятия, дыхания рот в рот, звенящая в голове музыка и аромат сирени: и той, что вокруг, и той, что внутри – под платьем, под рубашкой с петухами, и ещё глубже – в груди и в самом низу живота, где любовь обращается в липкую патоку желания, стремящуюся проникнуть друг в друга, чтобы смешаться в одно неразделимое целое…

А уж после этого можно разговаривать о книгах. Кто что прочитал. И спорить о судьбах влюбленных героев, и как бы они поступили на их месте. О благородстве, о чести, о романтических подвигах и верности на всю жизнь. И как во все времена не понимали влюблённых только потому, что сами, наверное, никогда не любили, а скорее всего, просто забыли об этом. И Паша с Наташей искренне жалели таких людей и сердца их трепетали по-детски от выпавшего на их судьбу счастья, что только им достался в жизни такой драгоценный подарок.

Расставаясь, они обязательно передавали друг другу какую-нибудь безделушку в память о встрече: и им не важно было, что это будет – камешек, ветка, оторванная пуговица, шнурок или нитка. Это имело сакральный смысл. Они уносили с собой частицу другого, чтобы быть рядом с любимым на время короткой разлуки. И части эти десятками копились у них по домам поближе к кровати, под подушкой или матрасом, чтобы, засыпая, держать в кулаке вещественную память о близком. Таком дорогом и живом человеке, без которого не прожить ни минуты.

У них не было телефонов, но они точно знали, где может находиться другой в любое время дня и ночи. Городок своими размерами точно умещался в пятнадцать минут, чтобы дойти или добежать из одной его точки в другую. И если Наташа по Пашиным предположениям находилась дома, то с балкона второго этажа точно слышала его свист на первую фразу из токкаты ре-минор Баха, и тут же свешивалась с перил, роняя длинные волосы на лицо, а Паше из окон первого этажа открывался вид на тротуар, на который Наташа ступала, выходя из своего подъезда. Куда она направлялась, можно было определить по тому, что она держала в руках: авоську ли, сумку или дамскую сумочку. И по вещам можно было вычислить её появление, куда – в магазин, на рынок или на почту она идёт. Потому что больше в городке днём ходить было некуда, а в ДК, в кино или на танцы Наташа без Паши вообще не ходила.

Их встречи не были случайными, а если они и расходились по времени на несколько минут, то ожидание превращалось в чувство невосполнимой потери, если не отчаяния от того, что эти мгновения прошли зря и возвратить их невозможно. Тогда, уже встретившись, влюблённые долго молчали, идя рядом и тая каждый внутри слёзную обиду, пока кто-нибудь из них не брал другого за руку и также молча пальцы их не извинялись пожатиями друг перед другом и не клялись, что никогда, теперь уже никогда они не совершат такую непростительную ошибку.

Эти касания, ощущения робкого и податливого тела, кожи, ноготка, говорили больше, чем пустые слова. Им в своей открытости оказывалось проще договориться о будущей близости, и губы их ждали не слов, а других доказательств любви, где они были явно неоспоримы – за ближайшим деревом и углом дома, без разницы. И поцелуй возвращал влюблённых в нарушенную гармонию, и души вновь звучали в унисон.

Как Паша умудрялся сдавать ещё какие-то экзамены, для него и позже осталось большой загадкой. Но вот и они были сданы, и пашу отец увозил в столицу для поступления в университет, а у Наташи всё еще оставалась на руках Пашина книга «Хрестоматия по зарубежной литературе», испещрённая их пометками, но по мнению родителей Паши столь необходимая ему в Москве для подготовки к вступительному сочинению. И влюблённые попрощались на остановке при предках как-то вскользь, едва взглянув друг другу в глаза, чуть коснувшись пальцами рук на шершавой обложке хрестоматии. Наташа тут же убежала, не дождавшись автобуса. А Паша ещё минут пять тупо держал бумажный томик в руках, не представляя, куда его сунуть: в чемодан или в сумку.

Из Москвы Паша писал ей письма через два дня на третий. Этого времени хватало на то, чтобы исписать с двух сторон четыре листа в клеточку, уложив текст в каждую строчку, и с усилием всунуть в тесный конверт. Наташе отвечать было некуда, потому что Паша жил то у тетки, то у старшего брата в общежитии, то по квартирам многочисленных родственников в Сокольниках. Первое её письмо пришло на один из адресов, когда экзамены в университет были провалены и Паша подал заявление в Губкинский, чтобы качать нефть и газ из земли на материковых шельфах в открытом море (Пашу это сочетание слов завораживало).

Наташа писала очень сдержанно, понимая, что её письмо могут прочитать посторонние люди, и суть его заключалась в пожелании удачи и описании погоды в парке. Мол, что вот и сирень отцвела, и липа, и на клёнах уже «вертолётики», а она уезжает от музыкального училища в августе на сбор винограда в Геленджик и просьба пока не писать ей, потому что мама может проверить почтовый ящик в её отсутствие. И в самом конце письма не было слов о предстоящей встрече, только «горячий привет».

Счастливый Паша не обратил на это внимание. Уже то, что Наташа ему ответила и письмо её, переданное ему тёткой, было цело и невредимо, казалось ему чудом. Писать он ей, конечно, не перестал, регулярно отправляя раз в три дня пухлый конверт в родной городок. И если мама Наташи ради любопытства почитывала эти послания, то знала о Пашинах делах в Москве втрое больше его собственной матери.
 
«Вот и славно!» - думал Паша, с улыбкой загружая письмо внутрь почтового ящика. – «Пусть поделятся друг с другом, по-соседски…»

И вторая попытка поступления в столичный ВУЗ кончилась относительным провалом: не добрав полбалла, Паша в Москве оставаться не мог, но мог ехать в филиал Губкинского, в Альметьевск, Татарской АССР, где бы его приняли с распростёртыми объятиями. От чего Паша (втайне от родителей) отказался, решив, что прекрасную столицу ни на что не променяет. Что до армии есть ещё год в запасе, успеет ещё и поработать, чтобы не сидеть у предков на шее, и подготовиться к очередному поступлению в вуз, а, главное, - там уж и Наташа вернётся из Геленджика и они встретятся… Ах, как они встретятся!

Он вернулся в свой городок неожиданно для родителей, поздней ночью, разбудив их, ничего не ведающих о его решении, и сказал всё, что надо было сказать, но без упоминания Наташиного имени. Заплаканная мать промолчала, видимо, всё поняв. Отец был ошарашен и тут же приказал уезжать ему утром назад, чтобы брать направление в Альметьевск, пока ещё не поздно. Что он такого позора не намерен переживать, не для того они его растили. И Паша ранним утром был посажен на поезд и спроважен назад, один, будто и не возвращался вовсе.

Он, конечно, опоздал. Место было отдано другому. И, вернувшись в родной дом во второй раз, с Наташей вновь встретиться не успел. Его в тот же день отослали к деду в деревню помогать старику копать картошку. (Раз не хочешь учиться, так сразу начинай работать.) Услали - с глаз долой, чтобы соседи не спросили у подъезда, «что он тут делает, ваш отличник».

И Паша вдруг смирился с обстоятельствами. На самом деле, кому он такой нужен? Тем более Наташе? Как он ей в глаза посмотрит? Как она его, такого, встретит? Она-то уже девушка на выданье… Да и мама проговорилась, что Саша Мамаев из армии уже вернулся, заходил к ним, и всё на Наташины окна смотрел, когда свет в них погаснет…

Прошли осень и зима.

Паша отработал на заводе слесарем как будто в полусне, будто и не он был на этом свете, а другой, незнакомый ему человек. Этот парень вставал ранним тёмным утром, полусонная мать кормила его завтраком, но от молока Паша отказывался. Утром его тошнило от выпитого вечером на остановке технического спирта, украденного кем-то из цеха. От разбавленного потом тем же спиртом пива в пивной неподалёку, от вкуса сигарет «Феникс», случайно прикуренных со стороны фильтра и разговорах про бесконечные драки, в которых победителей не было, а были герои, знаменитые своими фингалами, выбитыми пряжкой солдатского ремня зубами и тем, что одному из них перед посадкой в КПЗ «мусор`а» сломали ключицу.

В редкие трезвые выходные Паша ездил в районный центр на занятия по подготовке к сдаче экзаменов в ВУЗ, чтобы не забыть программу. С грустью смотрел на школьников младше себя и ему не верилось, что он был таким же меньше года назад.

Наташу он встречал редко. Обычно в автобусе, в толпе, где они отворачивались друг от друга, чтобы случайно не поздороваться. А увидев её в окно идущей куда-то, Паша не торопился выходить на улицу, чтобы вдруг не столкнуться с ней лицом к лицу на тротуаре. Он сторонился разговоров о ней и её подругах, а когда среди товарищей по работе доходило до обсуждения с кем, и кто теперь из местных «гуляет», морщился и находил причину покинуть компанию.

Наташа, по разговорам, «гуляла» теперь уже не с Мамаем, а с каким-то курсантом из Серпухова, и дело двигалось к свадьбе. Уже их родители пили за одним столом и наведывались друг к другу в гости. А Наташа Бузок, мол, уже платье свадебное шьёт в нашем ателье у Нинки Скобцовой и увезут скоро нашу сиреневую красоту в далёкий Байконур.

И когда по весне зацвела-таки новая сирень, у Паши случилось неожиданное прозрение. Словно ноша тяжелая свалилась с души: он встретил её случайно на улице. Вернее, она догнала его и смеясь остановила за плечи, сзади:

- Привет, Пашка! Что ты от меня всё время бегаешь? Подошёл, спросил бы: как дела? Боишься, что ли? Или разлюбил?

- Привет… А о чем спрашивать? – легко ответил ей Паша. – Со свадьбой поздравлять?

Наташа расхохоталась и голос её прозвучал также, как и год назад – звонко и чисто:

- Ой, не могу!.. И кто тебе такое сказал?

- Ребята треплются… - зло усмехнулся Паша.

- Врут твои ребята!.. Тебе же восемнадцать уже исполнилось, а всё слухам веришь… Эх, Пашенька, а я всё ждала, когда ты первый подойдёшь…

- Я тебе мешать не хотел… Зачем я тебе такой?

- Какой «такой»? Не придумывай! – и крепко ударила его кулачком в грудь. – Ты ведь мне родной, Паш… Я кроме тебя мужем своим никого не представляю… Так и знай!.. Веришь? Нет?

И заглянула ему снизу в глаза.

- А надо верить, Паш! И в себя, и в меня, в нас… вместе. Помнишь?

Паша отвернулся от Наташиного взгляда. Она посмотрела в сторону:

- Помнишь-помнишь… - и вздохнула. – Ну, ладно. Я ещё подожду. А ты мне письма пиши. У тебя письма писать лучше всего получается… Ну, будь здоров! Пока! Ты опять поступать куда будешь или в армию собрался?.. Теперь, получается, года через два встретимся? Да?.. Только ты слухам не верь! А я тут рядом буду, в соседнем подъезде…

Наташа отвернулась и пошла от него в противоположном направлении: с той же прямой спинкой под лёгким платьем и двумя прямыми выстрелами снизу спелых ножек в подол, выбивающими из воротника гибкую шею и оканчивающимися над головой белым пороховым дымом светлых волос, сквозь которые едва пробивалось майское солнце.

 Скрипнув зубами, Паша не побежал вслед. У него, успокоенного почему-то Наташиным признанием, сложилось впечатление, что ничего, собственно, и не изменилось с прошлой весны, просто его половинка, куда бы он не уехал, останется здесь, по соседству. А чтобы слиться с ней в одно целое, надо будет заехать домой как-нибудь, когда всё устроится, и забрать её с собой туда, куда они и мечтали.

Чтобы жить вместе всю оставшуюся жизнь. Одну на двоих.

Так и случилось.

Через два года его письмами у неё была забита вся прикроватная тумбочка. Через три у них родился первый ребёнок. Через пять лет их семья уехала в гостеприимную Сибирь. Наташа подарила ему и второго сына. Они мечтали о троих сыновьях, но через десять лет она умерла, внезапно, так и не успев отцвести.

С тех пор запах сирени напоминает Пал Палычу о Наташе каждую весну, где бы он ни был. И если кто-то случайно произносит слово «бузок», он оглядывается и смотрит на этого человека с тайной нежностью. Будто тот знает о чём-то, но тоже, как и Палыч, никому не расскажет об этом.