Последний аккорд 7 часть

Геннадия доставили к следователю — старшему лейтенанту юстиции Игорю Николаевичу Воронцову. Ему было чуть за тридцать, но в движениях и взгляде уже сквозила та особая собранность, которая появляется у людей, привыкших разбирать чужие беды на мелкие детали и складывать из них правду.

Кабинет Воронцова был не из тех, что показывают в кино: без массивного стола и тяжёлых шкафов, набитых папками до отказа. Всё строго и по делу: стол, компьютер, стопка бумаг, на стене — несколько грамот да календарь, где почти каждый день перечёркнут ручкой. На краю стола — фотография: маленькая девочка в ярком платье смеётся, обнимая большого пса. Воронцов никогда не убирал её, даже когда в кабинет приводили самых неприятных собеседников: ему казалось, что эта улыбка напоминает, ради чего он вообще старается докопаться до истины.

Он не любил лишних слов и не тратил время на запугивание — чаще всего этого не требовалось. Люди сами начинали говорить слишком много, стоило им почувствовать, что их историю здесь будут слушать не как оправдание, а как цепь фактов, которые рано или поздно должны совпасть.

Именно таким — спокойным, внимательным, не склонным к спешным выводам — он и смотрел сейчас на Геннадия. Не как на злодея, не как на жертву, а как на часть большой и неприятной головоломки, которую нужно собрать.

  — Ну, Геннадий, рассказывай ещё раз. Как ты выбрался из реки? — произнёс Воронцов так, что в тишине кабинета эти слова прозвучали особенно весомо.

И дальше всё пошло, как всегда на допросах: слова, паузы, попытки подобрать нужные формулировки, чтобы они звучали не так страшно. Только Воронцов не торопился. Он делал пометки, иногда кивал, иногда поднимал взгляд, будто проверяя, не дрогнул ли голос, не скользнули ли глаза в сторону. Он знал: самое важное прячется не в том, что человек говорит, а в том, как он это делает.

А запах старой бумаги, крепкого чая и напряжения по-прежнему висел в воздухе, тяжёлый и неизбежный, как сама необходимость отвечать за свои поступки.

Генка нервно поправил рукав, будто хотел спрятать под ним всё, что натворил.

  — Я ведь показывал и говорил: случайно повезло. Течение само вынесло меня к берегу. Я едва дышал, весь промок, думал, что всё — конец. А они… они даже не стали меня спасать. Я в этом уверен. Они стояли и смотрели, как я тону. Или думали, что тону. А потом вообще вещи мои с собой унесли. Вы спросите у них, где мой телефон. Наверняка кто-то его себе забрал. Это ребята всё подстроили.

Следователь чуть наклонил голову, не сводя с него взгляда.

  — Подстроили, значит. Чтобы ты утонул?

  — Да! — Геннадий подался вперёд, голос его дрожал, но в нём слышалась не столько обида, сколько отчаянная попытка найти себе оправдание. — Ребята всегда завидовали мне. Я был душой компании, все тянулись ко мне. Светлана специально собрала всех под предлогом новой песни. Да какой с неё поэт — ни кожи ни рожи, а туда же лезет. Что Юрка в ней нашёл, не понимаю. Всё было подстроено специально. Все желали моей смерти.

  — И как же, по-твоему, они это сделали? Бросили тебя в воду? Держали под водой?

  — Нет, не так… — Генка запнулся, будто сам почувствовал, как нелепо звучат его слова. — Не знаю. Может, просто не стали помогать. А когда я исчез, решили этим воспользоваться. Забрали вещи, чтобы всё выглядело как несчастный случай.

Следователь медленно открыл папку, достал несколько листов.

  — Ты говоришь, что они забрали твои вещи. Но по показаниям свидетелей, ты сам ушёл с вечеринки раньше всех. Взял бутылку вина и направился к реке. Никто за тобой не шёл. Никто ничего не забирал.

  — Они врут! — выкрикнул Генка, стукнув ладонью по столу. — Все сговорились против меня. Вы им верите, а не мне!

  — Мы верим фактам, — спокойно ответил следователь. — А факты говорят совершенно о другом. Будучи под шафе, ты пошёл к реке и полез в воду. Твои друзья пытались тебя найти, звонили, переживали. А ты, вместо того чтобы выйти на связь, сбежал. Оставил мать одну, а когда ей стало плохо — даже не попытался помочь. Более того, ты проник в квартиру и забрал деньги, которые она копила для тебя.

Генка побледнел. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.

  — Это неправда! — прошептал он, но уже без прежней уверенности. — Я просто… Я хотел… Мне нужны были деньги.

  — Деньги, которые принадлежали твоей матери. Которая сейчас лежит в больнице, потому что из-за твоих поступков у неё случился сердечный приступ.

В этот момент дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул помощник следователя.

  — Товарищ капитан, привезли Анатолия Смирнова. Говорит, что может прояснить кое-что по делу.

  — Пусть заходит, — кивнул следователь.

Анатолий вошёл, ссутулившись, будто пытался стать меньше. В его глазах читалась усталость и что-то похожее на стыд.

  — Здравствуйте, — тихо произнёс он. — Я… Я не хотел в это ввязываться, но врать больше не могу. Да, я подвёз Генку до окраины Москвы. Всю дорогу он говорил о свободе. Что слишком устал от опеки матери, что ему всё осточертело. Позже, когда у него закончились деньги, он слёзно просил о помощи. Но я сам по уши в долгах. Сказал ему: выкручивайся как можешь.

  — Ты… Ты меня бросил, — прошептал он.

  — Я не бросал, — твёрдо ответил Анатолий. — Я просто понял, что ты не хочешь ничего менять. Ты бежишь от проблем, вместо того чтобы их решать. А я не могу вечно прикрывать тебя.

Следователь снова перевёл взгляд на Генку.

  — Теперь картина становится яснее. Ты сбежал, скрывался, тратил деньги матери, пытался обвинить в своих бедах других. Но правда рано или поздно выходит наружу.

Генка опустил голову. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов на стене.

  — Что теперь будет? — тихо спросил он.

  — Теперь будет суд, — ответил следователь. — И решать, сколько тебе дадут, будет не он, а закон. Но одно я могу сказать точно: прятаться больше не получится.

Тем временем Настя всё так же неотлучно ухаживала за Еленой Александровной. Она сидела у больничной койки, бережно сжимая в ладонях исхудавшую руку женщины, и тихим, ровным голосом рассказывала о том, что случилось за эти дни.

  — Елена Александровна, прошу вас, только не волнуйтесь. У меня для вас две новости: одна хорошая, другая плохая. С какой начнём?

  — Настенька, не томи, говори как есть. Геннадия нашли? Надо бы его предать земле, а когда меня выпишут — одному Богу ведомо.

  — Вам нельзя волноваться. Пообещайте мне, что не будете принимать всё близко к сердцу.

  — Настенька, не томи… Сыночка мне не вернуть. Спасибо, что ты рядом. Но у тебя и своих забот полон рот.

  — Вы помолчите, пока я говорю, а то я так ничего и не скажу.

И она начала с вестей о Геннадии.

  — Не стоит хоронить живого человека. Генка жив и здоров, чего не скажешь о вас. Сейчас он в полиции и скоро понесёт заслуженное наказание. Ведь по его вине вы оказались в больнице.


Настя пыталась дословно пересказать, каким подлецом оказался сын больной женщины. Елена Александровна не могла в это поверить. Она отвернулась к стене, чтобы девушка не видела её слёз. Не такой участи она желала сыну.

  — Настя, а вдруг это ошибка? — женщина обернулась, приподнялась на локтях, голос дрогнул. — Гена любил меня, он…

Слова утонули в рыданиях, руки задрожали. Настя хотела позвать врача, но больная запретила, сказав, что лучше умереть, чем жить с таким грузом на сердце.

  — Елена Александровна, — девушка принялась успокаивать её, — вам нельзя умирать. У вас скоро внук родится или внучка.

Женщина подняла на неё заплаканные, полные недоумения глаза. О таком она даже мечтать не могла.

  — Господи, — выдохнула она. — Мой мальчик… Что же ты наделал? Ребёнку нужен отец, а у него… у него даже совести нет. Настенька, неужели всё это мне не снится.

  — Он не будет отцом, — твёрдо сказала девушка. — Не хочу, чтобы этот ребёнок хоть что-то взял от него. Я сама справлюсь. У меня есть друзья, они меня не бросят. Светлана, Максим… Они готовы на всё, лишь бы мне было легче. А потом… вы куда мы без вас.

Елена Александровна открыла глаза и посмотрела на Настю внимательным взглядом.

  — Ты хорошая девочка, Настенька, — тихо произнесла она. — Добрая. И сильная. Не то что мой… сын. Прости, что я так. Но когда слышишь такое про своего ребёнка, сердце будто рвётся пополам.

Настя покачала головой.

  — Не извиняйтесь. Вы имеете право злиться. Я и сама злюсь. На себя, что поверила, что надеялась, что думала, что он хороший. Но теперь я смотрю вперёд. И хочу попросить вас об одном…

Елена Александровна чуть приподнялась на подушке, насколько позволяли слабость и боль.

  — О чём, милая?

  — Позвольте мне быть рядом. Когда вас выпишут, я хочу жить с вами. Не потому, что мне некуда идти, а потому, что вы мне дороги. И я смогу помогать: готовить, убирать, следить, чтобы вы вовремя пили лекарства, не перенапрягались. А ещё… я хочу, чтобы ребёнок знал свою бабушку. Чтобы у него была семья, пусть и маленькая. Пусть хоть кто-то из родных будет рядом.

В палате повисла тишина. Елена Александровна долго смотрела на Настю, взвешивая каждое слово.

Наконец она тихо кивнула.

  — Хорошо, Настенька. Я не против. Пусть будет так. Мне одной в той квартире слишком пусто, а с тобой… с тобой будет не так страшно. Да и правда, ребёнок не должен расти без семьи. Пусть у него будет хотя бы бабушка.

Настя не выдержала и всё-таки заплакала — но теперь это были слёзы облегчения. Она наклонилась и осторожно обняла Елену Александровну, стараясь не причинить боли.

  — Спасибо, — шептала она. — Спасибо, что не прогнали. Я буду самой лучшей помощницей. Буду следить за каждым вашим шагом, чтобы вы снова не попали в больницу. Обещаю.

Елена Александровна слабо улыбнулась и погладила Настю по волосам.

  — Ну-ну, не надо обещать невозможного. Я ещё поживу. А ты… ты постарайся не брать всё на себя. Тебе сейчас и о себе думать надо, и о малыше.

Настя отстранилась, вытерла слёзы и попыталась улыбнуться — пусть и вышло немного криво.

Прошла неделя, прежде чем Елену Александровну выписали из больницы.

День выписки выдался по-настоящему летним: солнце стояло высоко, заливая город золотистым светом, и даже серые стены больницы сегодня казались тёплыми, почти живыми. Воздух — густой, пряный, напоённый ароматом цветов, что буйно цвели на клумбах и в скверах.

Подъехав к подъезду Светланы, Макс просигналил, вызывая девушку на улицу. Та выглянула в окно и поторопила подругу.

  — Настёна, карета подана, давай быстрее. Сообщишь, когда Елена Александровна будет дома.

  — Свет, может, ты всё-таки с нами?

  — Извини, подруга, я сегодня обещала помочь маме. — Светлана обняла её. — До скорого.

Выйдя из подъезда, Настя сразу же подбежала к Максиму.

  — Я готова, надеюсь, не слишком тебя затрудняю.

  — Да я сам привык всегда дарить радость людям. Погода сегодня нас ждёт, великие дела, — скомандовал Максим, распахивая перед девушкой дверцу. — Прокатимся с ветерком. Самое время, пока нет пробок.

  — Спасибо огромное, Макс. Я рада, что у меня появились такие друзья. Я познакомлю тебя с Еленой Александровной. Поверь, она замечательная женщина. Жаль, с сыном не повезло… Но зато теперь есть за ней кому присмотреть.

  — С тобой она будет чувствовать себя в безопасности. Настенька, если разрешишь, я буду наведываться к вам иногда, когда выпадет свободная минутка. А давай устроим этой доброй женщине настоящий праздник? Уверен, она будет очень рада.

  — С праздником ты здорово придумал. Надо поговорить с ребятами — думаю, они не станут возражать. Ой, вспомнила: у неё же день рождения скоро, в начале августа. Я про него чуть не забыла. Стоит задуматься.

  — Вот и великолепно! И знаешь, праздник нужно провести на высшем уровне. Музыка, песни — само собой. И главное — всё это в кафе. Чтобы надолго запомнилось. Я сегодня же переговорю с Костей. Он не будет против.

  — Да, Макс, ты меня извини, но есть одно «но»: на празднике не должно быть Карины.

  — Как скажешь. В последнее время она ведёт себя неподобающе. Ревность — это её конёк. Но Костя — не тот человек, чтобы связать судьбу с Кариной. Он долго искал себе спутницу жизни, и я уверен: Косте повезло со Светланой. Только бы Светлана выбрала его.

  — Ну, это, конечно, им решать. Я могу поставить на кон, что они будут прекрасной парой. Ты знаешь, до той самой вечеринки наша компания из восьми человек… Как тебе объяснить? Мы были не разлей вода. Но вдруг что-то надломилось в нашей дружбе. И всему виной стал тот самый Гена, которого когда-то я очень любила. Откуда мне было знать, что он та ещё сволочь.

Машина Максима плавно подкатила к больнице — он специально выехал пораньше, чтобы не торопить этот день, не делать его суетливым. Настя сидела рядом, теребя край шарфа, будто пыталась нащупать в нём хоть каплю уверенности.

  — Всё будет хорошо, — тихо сказал Макс, не глядя на неё, потому что знал: если посмотрит, она расплачется, а плакать сегодня не хотелось никому. — Мы просто заберём её и отвезём туда, где тихо и пахнет чаем, а не лекарствами.

Настя слегка улыбнулась.

  — Подожди меня здесь, она уже наверное готова, поэтому долгих сборов не будет. Она вчера суетилась, боялась ничего не забыть. Так что большую часть вещей я увезла.


Девушка поднялась на нужный этаж, прошла по знакомому коридору — теперь он уже не казался таким пугающе длинным, как в первые дни. Заглянула в палату: она была пустой, кровать убрана. Странно… На посту дежурила знакомая медсестра, которая всегда подбадривала Настю парой тёплых слов. Сегодня её лицо было серьёзным. Она подняла глаза, увидев Настю, тут же опустила взгляд, будто боялась встретиться с ней взглядом.

  — Вы за Еленой Александровной? — голос медсестры прозвучал чуть тише обычного.

Настя остановилась, будто налетела на невидимую стену.

  — Да… Сегодня выписка.

Медсестра медленно вышла из-за стойки, подошла ближе, положила ладонь на край стола, будто искала опору.

  — Настенька, — сказала она мягко, но твёрдо, — Елена Александровна… не дожила до выписки. Она ушла ночью.

Тяжёлые и холодные слова повисли в воздухе. Настя пошатнулась, медсестра подхватила её под локоть. Крепись…

  — Нет, — прошептала Настя, качая головой. — Нет, вы ошибаетесь. Мы же только вчера говорили. Она улыбалась. Она сказала, что хочет понянчить внука.

  — Прости, милая, — повторила медсестра и достала из ящика тонкую папку. — Она… Она всё подготовила. Понимала, силы уходят, и хотела всё сделать так, чтобы тебе не пришлось ни о чём переживать. Здесь завещание — на квартиру. И предсмертная записка. Для тебя.

Настя колебалась, но всё-таки взяла в руки листок бумаги, означающий записку. Почерк Елены Александровны был уже не таким ровным, как раньше, буквы слегка плясали, но каждое слово читалось ясно:

«Настенька, родная моя, не думай о плохом. Ты сильная, ты справишься. Пусть у малыша будет дом, а у тебя — место, где никто не скажет „ты не нужна“. Я верю, что ты будешь счастливой. Просто не останавливайся. И помни: я всегда буду рядом — в каждом тихом уголке этой квартиры. Прошу, не вини себя ни в чём. Ты — лучшее, что случилось со мной в эти последние дни. Береги себя и малыша. Я тебя люблю».

Слеза скатилась по щеке Насти и упала на бумагу, расплывшись тёмным пятном на последней строчке. Девушка с трудом дышала и ничего не могла с собой сделать. Оставаться в больнице не было смысла. Необходимо переговорить с её лечащим врачом. Но он сейчас на экстренной операции. А что это изменит? Буквально ничего.

  — Когда можно будет забрать её тело? — осторожно переспросила девушка. — Мы с ребятами сами предадим его земле.

  — Настюша, позвоните мне завтра, я всё выясню. Вот мой номерок телефона.

Забрав документы и вещи умершей, девушка спустилась к центральному входу, где её ожидал Максим.

  — Настёна, ты почему одна? — поинтересовался молодой человек, увидев, что девушка не в настроении. — Что-то опять произошло?

Настя хотела сказать о горе, но язык не поворачивался. Она молчала, не осознавая, что смерть Елены Александровны — правда.

Максим схватил девушку за плечи, а когда глянул в её лицо, то понял всё без слов.

  — Когда это случилось?

  — Ночью, — услышал он в ответ.

Макс успел прижать девушку к себе, прежде чем она зарыдала.

  — Поплачь, тебе нужно выплакаться, и станет легче. Давай садись в машину, позже мне расскажешь, что с ней произошло. Ведь ещё вчера всё было отлично.

  — Это было вчера, а сегодня горечь и слёзы.

Обратная дорога была утомительной. Какое-то время ехали молча, но вскоре Настя заговорила.

  — У меня теперь есть квартира, — сказала она спокойно. — Я могу там проживать.

Максим слушал, а потом сделал предложение.

  — Тогда мы поможем тебе туда переехать. Если, конечно, ты не против.

  — Макс, я не знаю, когда туда перееду. Эта квартира не принесёт мне счастья, хоть она и завещана от чистого сердца.

  — Вообще завещание вступает в силу через полгода. К тому времени ты изменишь мнение.

День, который должен был стать праздником, стал днём прощания. Ребята собрались все вместе — Светлана, Костя, Саша. Но те, кто знали Елену Александровну раньше, решили не присутствовать. Ни Алексей, ни Юрий, а также девчонки не пожелали проводить женщину в последний путь.

Похороны прошли тихо, без лишних слёз на публику, без надрывных речей. Елена Александровна не любила суеты, и ребята постарались сделать всё так, как ей бы понравилось: просто, по-человечески, с теплом.

А потом, когда всё закончилось, они все вместе поехали в ту самую квартиру.

Когда Настя открыла дверь своим ключом, в прихожей на секунду повисла тишина. Осмотревшись, она шагнула вперёд.

  — Ну что, — сказала она, — давайте заварим чай. И посидим. Просто посидим, без спешки. А потом… потом будем жить дальше.


Продолжение следует


     Марина Мальцева   
г.Красноярск, 16.06.2026г