107. Минюня. Былички тутошние

Зачин о том, что слышала, но сама не видала

… Минюня и Коляша – имён своих они пока ещё не выговаривали – лежали рядком на тёплой печке. Мать гремела чугунками, печной заслонкой, крошила зеленушку (слава Богу, весна!), сдабривала растирку (слегка, с руки) мучицей – всё посытнее.

Сосед вошёл, заметно наклонив голову. Дверной косяк толкался ему в плечо.
- Здрава будь, хозяйка.
Но отчего-то, даже не кинув креста в красный угол, смотрел на печку, высверливая взглядом дитячьи  головы. У одного глаза карие. У второго, младшенького – водная гладь весенняя с лёгкой зеленцой. Распахнёт, всю душу человечью под остовом-телом покроет. Радость лёгкую вглубь берёшь - не выберешь. Не убывает.

Только третьего дня мать у соседа взаём до нового урожая картошек ведро набрала. С поклоном и благодарностью. А сегодня сам-свой на порог заявился. Неуж назад возвертать. Чем детей до первых грибов-ягод дотягивать.

- Ты, Марфа, - вперёд говори без стеснения. Если надоба какая. Чай, двор ко двору живём. Ты вот что, отряди ко мне младшенького. Рубахи изорвались, пусть нитку вдевать помогает. У меня глаз смутнел. Совсем не вижу.

Что-то неспокойно Марфе на сердце стало. Не по себе. Может, глаз и смутнел, да по детским головёнкам зорко бегает. Но не откажешь.

- Да ты, Силыч, рубахи ко мне снеси. Ввечёр и починю. Чего Минюньку колобродить – цыплаков от коршунья всё утро сберегал, умаялся.

Сосед, однако, на своём устроил.
Минюньку с печки почти выхватил, мёду годового на лопушином листе пообещал подарить и вместе с мальчонкой ушёл.

Соседки от колодцев всё слышали-видели. Окна-двери – враспах, дело тёплое. Мальчонку в рубашонке горохом до порога Силычева взглядом довели. Хороший мальчонка. Глазищи - синь-гладь водная, с лёгкой зеленцой. Таким любая девка рада будет…

…Из тех колодцев лет пятьдесят спустя я тоже воду блескучим ведром выбирала. А по раннему детству мимо дома Минюни за гущей для хлебного домашнего кваса, того, что с мяткой уваривается, сколь разов бегала. Только Минюни в том дому уже не было. И сосед съехал со двора. Поближе к деревенскому выгону со стороны болота. И совсем невдомёк мне было, что Минюня – это дальний свойственник мне по отцовскому, крепко севшему на деревне корню.

Вот теперь могу уже на за других, за себя рассказывать. Да не всякое слово чистой правдой можно обернуть. Потому, сходства не ищите, имён не распутывайте. Меня в намеренном обмане не попрекайте (это я уже для своих, деревенских, говорю). Вы просто слушайте.

… Сват Миша тихонько и очень прямо сидит в иконном углу на скамейке со спинкой и гнутыми перильцами. Таких скамеек у нас в каждом дому хоть одна, да имеется.

Глаза у сват Миши крупно-неподвижные. Голубые-голубые, с лёгкой зеленцой. Очерчено-выпуклые. Со снеговым белком. Усохшие до тонкого бумажного листа веки давно их не укрывают, не успокаивают. Таким глазам покой от света вовсе не нужен. Сват Миша – слепой.

Чистые, хорошо расчёсанные пшенично-седые волосы (это каким же красивым мальчонкой он был! волос кудри-шёлк, глаз зелёно-голубой) ложатся на плечи недлинной волной. Расходятся по бокам от прямого пробора. Едва прикрывают ушные некрупные раковины. Его давно не называют Минюней. Некому. Мать расхворалась совсем, как он ослеп. Ребятня соседская вся на погосте чинно лежит. Вот, говорят, Силыч всё также на отшибе живёт. И до сей поры сам себе рубахи при лунном свете латает. Да того быть не можно. Вздор бабий.

Как мамка совсем слегла и не встала больше, старшой – Коляша, женившись, Минюню с собой в новый дом взял. Про то много судачили. Потому как, чтобы Минюне место на печи освободить, братова жена свою мать из дому выставила. Ну, не улицу-холод. К младшей сестре. А у той цельный прибор человечий в доме – десять душ, да сиротка московская, а теперь вот и мать тут же.

Минюня братовой жене сразу глянулся.
Слепой. Тихий. Неподвижный. Ест мало. Пить-курить и не начинал навовсе. Сидит, что опёнок, под иконкой на диванчике. Никуда не спешит. Деньги к нему сами с людской руки заходят.

Люди с поклоном-подношением. А как иначе. Крест большой серебряный на груди. Чин священнический Минюня  принял. Потихоньку утварью-серебром для родин-крестин и прочего обзавёлся. А книги церковные, старо-старинные, как-то сами его через людей находить стали. Чай слепец почище, почестнее и поближе к Богу, чем, мы грешные.

Брат не зажился.
Но Минюню братова жена на улицу, как мать, не выставила. Не с руки. К тому времени в доме людно каждый день стало. То Москва на поклон, то север. А то местные – с ними трудней, потому как – свои.
Дом крепчал.
Наливался вещами, запасами, деньгами, потемневши серебром церковных посудин (несли из порушенных храмов старосты и хранители), книгами со старинной славянской вязью. А как люди про царские червонцы прознали (вот, соврали, поди!), так беда и пришла.

Не всяк злобный завистливый ум сдержаться в таком деле сумеет.
Уже не раз находили Минюню связанным в подполе, а дом в разоре. Пытать-бить не трогали. Слепец. Дитё малое. Церковного не брали. А денежный гнёт выносили подчистую.

… Я приезжала к Минюне уже взрослой.
Это имечко я для вас так легко выписываю, а для меня оно изначально иначе звучало. Сват Миша. Я уже знала семейное, может и вовсе предвзятое предание, но приходила к нему не потому. Просто знала – он  - поможет. А ещё я всё пыталась разобрать, отчего такая мягкая, щемящая жалость покрывает моё сердце, когда я заглядывала ему в  глаза. Вечно распахнутая гладь водная весенняя, с самой лёгкой зеленцой. Вся душа моя человечья под остовом-телом под взглядом тем поёт и плачет.

Сват Миша  отчего-то всегда напоминал мне дом, где я проживала легко и радостно своё детство, ещё не умея соединить: Минюня – до меня, Сват Миша – сейчас. Дом, где я когда-то делила запечный чуланчик с прабабкой, которую старшая дочь выгнала из дома, чтобы освободить место Минюне на печи.

Тот дом тоже стал похож на слепца.
Без нарядного палисадника, без ухоженных сараев-подвальчиков. С забитыми грязненькой фанерой окнами просторной терраски. Теми, которые московский дядька делал на заказ, гордо и длинно перевозил в деревню, а позже долго и яростно спорил с Иваном Егоровичем, какой же стороной их вставлять, чтобы не затекала дождевая вода.

Не так давно я случайно услышала:
- Сват Миша-то помер.
- Это тот, что слепой поп?
- Он. Как есть, во всехнем  церковном его и упокоили. Со всеми книгами, крестами и серебряными чашами. Теперь, дожидай, могилу вскроют…

… Где-то там, в моей до-памяти, маленький мальчик Минюня лежит рядом с братишкой на тёплой печке. Мать гремит чугунками, крошит зеленушку, сдабривает растирку мучицей – всё посытнее.

Картошки в доме нет уже с неделю. И я этому отчего-то несказанно рада. Потому что гляжу в его глаза– водная гладь весенняя с лёгкой зеленцой, любой девице любо! Всю душу мою человечью тот свет под остовом-телом радостью укрывает. И напоследок, оглядываясь, уже входя в свою такую разную и всё же дивно-счастливую жизнь, я говорю и вам, и себе: мира и радости вашему дому.

А тебе, Минюня, моему дальне-дальнему свойственнику с крепкого деревенского корня, желаю …

Впрочем, это невозможно. И всё же…

Желаю, чтоб Силыч, чей двор к вашему двору длинным боком прилёг, никогда не повёл тебя, одетого в простенькую рубашонку красным горохом, к себе в дом – нитки в иголку вздевать. Потому как глазищи у тебя - синь-гладь водная. Такими на мир надо радостно смотреть, только иногда – для отдыха – пшеничными  ресницами прикрываясь.

Из дальнего-далеко,
Ваша Сельская Джульетта
Марина Бондарева.