Во мне твоё спасение

— Дед, а почему у тебя нет ногтей на пальцах? — спросил внук, разглядывая морщинистые, изувеченные руки.
Дед вздрогнул, оторвавшись от окна, за которым шумела мирная весенняя листва. Он провёл рукой по белой голове мальчика, а в глазах на миг потемнело от нахлынувших картин: подвал, крики, клещи в чужих руках и боль, от которой темнело в глазах. Боль, которая сделала его сильнее, которая гнала его вперёд, сквозь проволоку и лай собак... гнала к спасению. К ней…

Два раза – выстрелы и крик.
Два раза – в кровь лицо и руки.
А он так к родине привык, к её немыслимой разлуке.
Он падал, хриплостью давясь, и снова – лагерь, барак, голод.
Но непокорная та связь с землёй была сильнее, чем молот.

И третий раз. Ночной рывок. Сырые травы, ветви, ели.
Он падал с ног, он так продрог, шаги за ним едва слабели.
Бежал сквозь страх и забытьё, теряя счёт и дням, и тропам,
Пока не рухнул у неё под деревянным, тихим кровом.

Чехия. Хутор. Тишина.
Чужая речь, но взгляд понятный.
И незнакомая жена спасала русского солдата.
Кормила с ложки, как дитя, лечила раны и ушибы.
А за окном война, летя, ломала вековые глыбы.

И в этой хрупкой тишине, средь воя вражеских моторов,
Прижавшись к раненой спине, любовь рождалась без уговоров.
Не спрашивая разрешенья, без клятв, имён и обязательств,
Двух душ случайное спасенье в аду земных законодательств.

И вот – раскатистое "Наши!". Весна и русские знамёна.
И женщина, что всех их краше, бежит к советским батальонам.
К седому строгому комбату, отдав ему поклон неловкий:
"Я прятала... вашего солдата... Он здесь... он жив... в моей кладовке".

Их ночь последняя была – молчание, полное словами.
Горела тонкая свеча, роняя воск над головами

И разрывалась в нём душа
Над этой горькою судьбою:
Одна — ждала, едва дыша,
Другая — рай дала с собою.
Как выбрать? Как не обмануть?
Как поделить себя, сгорая?
И он нащупывал свой путь,
Из ада вырвавшись… до рая.

Он гладил волосы её и плечи в старенькой сорочке.
"Я не забуду... ё-моё... там дети ждут... и жена... дочки..."

Она не плакала. Лишь взгляд, глубокий, словно у иконы.
"Ступай. И не смотри назад. Война диктует нам законы.
Прошу об одном... себя храни... Я буду ждать не писем – вести,
Что вы остались живы... вы... на том далёком, нужном месте".

Он уходил, когда рассвет едва коснулся крыш пологих.
Она ему смотрела вслед, мужчине с тысячью дорогами.
Шептала ветру и дождю, теряя силы от волнения:
"А я, любимый, сына жду. Твоё во мне теперь спасение.

И пусть глаза его сияют, как два осколка неба в мае,
Таким же цветом, что я знаю... Таким же... я не забываю...
И будут те же васильки в его лице светить упрямо..."

Шёл по дороге русский штык.
А в Чехии рождалась мама.

…Дед моргнул, возвращаясь из прошлого. Вздохнул тяжело, будто скинул с плеч невидимый груз. Посмотрел на внука, на его глаза – синие, как майское небо. Улыбнулся одними уголками губ.

— А ногти, внучек… Дорогая цена за дорогу домой. Очень дорогая. Ну-ка, пойдём пить чай.