В этом золоте прощальном

Над водой застыла просинь,
Тень клубится у корней.
То ли осень, то ли озимь,
Затаилась меж камней.

Дымкой стелется усталость,
По ложбинам и холмам —
То не вечер, то не старость,
То земной поклон ветрам.
 
Нижет сумерки на нити,
Гасит птичий пересвист.
И в её неспешном ритме,
Засыпает жёлтый лист.
 
Бродит призрачной лисою,
Меж корней и тишины.
Примеряет над рекою,
Бледный саван белизны.
 
Всё бредёт — и нет привала,
Только камень дышит мхом.
Будто знает: сна не стало,
В этом сумраке глухом.
 
Но когда в ложбине тонкой,
Месяц выгнется дугой.
Станет дымка невесомой,
Как прощение с долгой.
 
И поймёшь: не тяжесть это,
Придавила плечи ниц —
Просто небо до рассвета,
Не смыкает век-ресниц.

Ветви тянутся к закату,
Тень ложится на крыльцо,
И октябрь, как виноватый,
Кроет бронзой деревцо.

То ли изморозь на травах,
То ли времени следы —
Сад роняет лист кудрявый,
В тихом шёпоте беды.
 
То ли память заплутала,
Между прожитых годин.
В каждой ветке — покрывало,
Ненаписанных картин.
 
То ли иней сединою,
Лёг на яблоневый стан.
Зачерпнул живой волною,
Грусть рассыпанных семян.
 
То ли след былого света,
То ли сон в зрачках зари.
Где теряет краски лето,
Словно лист календари.

Дымкой стелется усталость.
По ложбинам и холмам.
Словно с телом расставаясь,
День уходит к небесам.
 
Гаснет свет в ольховой чаще,
Тени трогают траву.
И туман, с водою спящий,
Звёзды прячет в синеву.
 
Тишина ложится ровно,
На озябшие поля.
Спит дорога, спит часовня,
Спит умытая земля.
 
Лишь осина еле слышно,
Шевелит сухой листвой.
Да луна над старой крышей,
Держит посох костяной.

В этом золоте прощальном,
Ни упрека, ни тоски.
Только шорох погребальный,
Тихо стелется в тени.
 
У почерневшего забора,
Где малина отошла.
Осень смотрит без укора,
Как ложится ночи мгла.

Не суди её за строгость,
За промокший, серый плед.
В ней своя таится благость —
Сбросить с веток старый хлам.

Чтоб зимой, под снегом белым,
Голых сучьев не видать,
Чтоб в серебряной ночлежке,
Мог покой земли настать.