Бюллетень в небеса памяти И. А. Бродскому

— Переизбрание на небесах не нужно, —
Крикнул мне дворовый сытый пёс.
Но почему все люди жестоки и не дружны?
Эволюция взошла на Банзайский утёс.
Великий васильковый композитор
С еловыми ветвями вместо рук
Не скроет гноевище с клубом паразитов —
Там кость ломается, словно сук.
Рассыпаешься на звёздочки, когда находишь тезис в плаче,
Гниёт всё тело — от волоса вплоть до кости.
Не успокоит декомпозицию поэзия, и тем паче:
Катализатором стал этот вышибленный стих.
И ты мне, шавка, о высоком не лечи!
Ты бродишь в закоулках и кусаешься за мясо,
А я сижу на кухне, рядом — окно и две свечи,
И проходит там фигура: на ней не то хитон, не то ряса.
Ходит под окном Всевышний-тунеядец,
А за стеной тут дети мрут от голода.
Я сам смываю с мёртвых лиц чуму и глянец
И падаю от удушья ядовитого кислорода.
Я кину в урну с прахом старого диктатора
Бюллетень за того, кто в норинском смраду,
В стенах бревенчатого изолятора,
Всё так же, не внемля человеческому паду, —
Тот, кто возвёл империю из букв и слов
И кто стал эхом языка и его орудием,
Кто сочинил множество изысканных стихов, —
Иосиф Бродский, согретый лишь зимним остудием.
Он, взорвавшись сверхновой, в подлунном мире
Не мертвец — среди живых он живее всех.
Весь космос зажат в коммунальной дыре,
Но это не храм и не прихоть святых.
А за порогом — зима. В чужеземном мире
Бруклинский мост уходит прямо в туман.
Сердце едва стучит в опустевшей квартире,
И за окном Нью-Йорк — чужой океан.
Человек эгоистичен, увы, по логике,
Он заботится только о трении собственных шин.
И Бродский, исчезнувший в двадцать пятом кадре хроники,
Рассыпался на сотни малейших, сухих крупин.
И лишь тот, кто сгинул с верой в человека,
Может править нашим круглым адом.
Он должен взойти на престол, пока не выдернута чека,
И спасти хрупкий человеческий дом.