Przy oknie

(Польский текст приведен без диакритических знаков в связи с техническими ограничениями платформы)

Przy oknie 
Daniil Lazko 
Juz zgasla lampa. Tylko szyba blada 
trzyma noc cala, srebrna i wilgotna; 
za nia sie Niemen w mroku rozklada, 
a las nad woda stoi sierota.

Stoie, jak stalem niegdys — przy oknie innym, 
gdzie ksiezyc te sama droge bielil piaskiem, 
i wies spala, i dwor byl jeszcze winny 
dlugow weselnych, smiechu i blasku.

Mgla idzie z pol, jak wtedy, powolna, 
nie pyta nawet, czyje to sa laki; 
jej wszystko jedno — czyja, panska, wolna 
ta ziemia, te zarosle miedza sasiednie pola.

Wiatr traca okno. Mysle: to ty pukasz, 
ty, com cie w bramie zegnal o switaniu — 
lecz to galaz. I sam sie z siebie cicho smieje, 
ze jeszcze czekam, com odwykl od czekania.

Dzwino daleka, Wilno za mglami, 
droga, co wiodla — i nie wiedziala dokad: 
zostaly po was dwie izby — i pustka w nich tylko, 
a w niej sie pali swieca, ktorej nikt nie podklada.

Nie wroce. Wiem to trzezwo, bez placzu. 
Lecz kiedy mgla nad polem sie rozwiewa 
i brzask bieleje nad nadniemenska droga — 
to cos we mnie, choc ciche, jeszcze spiewa. 
Tuapse, 14 czerwca 2026 
; 
Czytanie wiersza 
„Przy oknie” jest elegia progu. Cala sytuacja liryczna miesci sie w jednym gescie — czlowiek stoi przy szybie noca — a szyba okazuje sie nie tylko granica miedzy izba a krajobrazem, lecz cienka blona miedzy terazniejszoscia a tym, co utracone. Wiersz nie opowiada historii wygnania; on ja przemilcza i pozwala jej przeswitywac przez rzeczy: rzeke, mgle, galaz uderzajaca o rame. 
Pierwsza strofa ustawia swiat oszczednie i konkretnie. Zgaszona lampa nie jest tu efektem, lecz warunkiem widzenia: dopiero gdy gasnie swiatlo wewnatrz, szyba przestaje odbijac izbe i zaczyna „trzymac” noc. Niemen rozklada sie w mroku, las stoi „sierota” — i to jedno slowo, niemal niezauwazalne, wprowadza cala tonacje utraty bez nazywania jej wprost. Przedmiotowosc niesie tu emocje: nie mowi sie, ze bohater jest sam, mowi sie, ze osierocony jest las. 
Strofa druga otwiera czas. „Przy oknie innym” — to drugie okno, dawne, sprawia, ze obecna scena natychmiast sie podwaja. Ten sam ksiezyc, ta sama droga bielona „piaskiem” swiatla, ale dwor jeszcze „winny / dlugow weselnych, smiechu i blasku” — przeszlosc jest pelna, dluzna wobec zycia, jeszcze nie splacona strata. Lekka ironia tej buchalterii („winny dlugow”) chroni wspomnienie przed czulostkowscia. 
Strofa trzecia wprowadza mgle — i wraz z nia dyskretna nute polityczna, podana jednak nie jako teza, lecz jako obojetnosc natury. Mgle „wszystko jedno”, czyja jest ziemia: panska czy wolna. Historia, wlasnosc, granice — wszystko to, o co tocza sie ludzkie spory, dla mgly idacej z pol nie istnieje. Jest w tym i gorzka pociecha, i cicha rezygnacja. 
Punkt kulminacyjny przychodzi w strofie czwartej i jest najlepszym miejscem wiersza. Wiatr traca okno; bohater na sekunde wierzy, ze ktos puka — ktos zegnany niegdys w bramie o swicie. „Lecz to galaz.” Zludzenie pekka natychmiast, bez melodramatu, a bohater smieje sie z samego siebie — ze wciaz czeka, choc od czekania juz odwykl. Ten paradoks (czekanie wbrew odwyknieciu) jest sednem calej elegii: pamiec dziala nizej niz wola, cialo czeka, gdy rozum dawno przestal. Ironia jest tu czula, nie cyniczna — to usmiech nad soba, nie szyderstwo. 
Strofa piata zbiera nazwy: Dzwina, Wilno, droga, ktora „wiodla — i nie wiedziala dokad”. Geografia staje sie losem. Z calego dawnego swiata zostaja „dwie izby — i pustka w nich tylko”, a w pustce pali sie swieca, „ktorej nikt nie podklada”. Obraz jest na granicy symbolu, lecz utrzymuje sie po stronie rzeczy: to pamiec, ktora plonie sama, bez zywego gospodarza. 
Final odmawia zarowno rozpaczy, jak i pocieszenia latwego. „Nie wroce. Wiem to trzezwo, bez placzu.” Trzezwosc jest tu godnoscia — bohater nie ludzi sie powrotem. A jednak ostatni obraz — brzask bielejacy nad droga — budzi „cos”, co „choc ciche, jeszcze spiewa”. Nie nadzieja powrotu, lecz sam fakt, ze piesn trwa: cichy cien, nie obietnica. Kompozycyjnie wiersz domyka sie kolem — droga z finalu wraca do drogi z wersu drugiego strofy piatej, a brzask odpowiada nocy z otwarcia. 
Muzyka wiersza opiera sie na strofie piesniowo-elegijnej o swobodnym, nie wykutym rytmie i rymie raczej asonansowym niz dokladnym. Ta swoboda jest celowa: zbyt gladki metr nadalby skardze pozor ozdoby, podczas gdy lekka chropawosc kilku wersow utrzymuje ja przy mowie zywej, a nie przy deklamacji. Najmocniejsze sa te linie, w ktorych nie widac reki autora — scena z galazia — i to one wyznaczaja miare calosci.

У окна
(Przy oknie)
Даниил Лазько
Погасла лампа. Только бледным светом
стекло удержит ночь, сырую, в серебре;
за ним во мгле раскинут Неман где-то,
и лес сиротски замер при воде.

Стою, как встарь стоял — у окон тех, далёких,
где месяц ту же самую дорогу белил песком,
и спало село, и двор был ещё в долгу высоком —
в долгу свадебном, в смехе, в блеске за стеклом.

Туман идёт с полей, как прежде, неспешно,
не спросит даже, чьи это луга;
ему всё равно — чья, господская, вольно ль
лежит земля и межами заросшие стога.

Стучит в окно. Я думаю: ты, что ли?
ты, с кем у врат прощался на заре —
но это ветка. И смеюсь над сердцем поневоле,
что всё ещё я жду, отвыкнув ждать в себе.

Двина вдали, и Вильно где-то в дымке,
дорога, что вела — не зная, в чей предел:
осталось две избы — и пустота в них зыбкой,
и в ней горит свеча, что некому подгресть.

Не возвращусь. Я это знаю трезво, без рыданья.
Но лишь туман над полем разойдётся,
и забелеет утро над приднеменской далью —
то что-то, тихое, во мне ещё поётся.
Туапсе, 14 июня 2026
;
О стихотворении
«У окна» — элегия порога. Вся лирическая ситуация сведена к одному жесту: человек стоит ночью у стекла. Но стекло здесь оказывается не только границей между комнатой и пейзажем — это тонкая плёнка между настоящим и утраченным. Стихотворение не рассказывает историю изгнания; оно её замалчивает и позволяет ей просвечивать сквозь вещи: реку, туман, ветку, бьющую о раму.
Первая строфа строит мир скупо и предметно. Погасшая лампа здесь не эффект, а условие зрения: лишь когда гаснет свет внутри, стекло перестаёт отражать комнату и начинает «держать» ночь. Неман раскинут во мгле, лес замер «сиротски» — и одно это слово, почти незаметное, вводит всю тональность утраты, не называя её прямо. Предметность несёт чувство: не сказано, что герой одинок, — сказано, что осиротел лес.
Вторая строфа размыкает время. «У окон тех, далёких» — это второе, давнее окно мгновенно удваивает нынешнюю сцену. Тот же месяц, та же дорога, выбеленная светом, но двор ещё «в долгу» — свадебном, в смехе, в блеске. Прошлое полно, оно ещё должно жизни, ещё не оплачено утратой. Лёгкая ирония этой бухгалтерии («в долгу высоком») оберегает воспоминание от сентиментальности.
Третья строфа вводит туман — и вместе с ним сдержанную политическую ноту, поданную, однако, не как тезис, а как равнодушие природы. Туману «всё равно», чья земля: господская или вольная. История, собственность, границы — всё, из-за чего ведутся людские споры, для тумана, идущего с полей, не существует. В этом и горькое утешение, и тихая отрешённость.
Кульминация наступает в четвёртой строфе — это лучшее место стихотворения. Ветер задевает окно; на секунду герой верит, что кто-то стучит — тот, с кем он когда-то прощался у ворот на заре. «Но это ветка.» Иллюзия рушится мгновенно, без мелодрамы, и герой смеётся над собой — что всё ещё ждёт, хотя ждать давно отвык. Этот парадокс (ожидание вопреки отвычке) — сердцевина всей элегии: память работает ниже воли, тело ждёт, когда разум давно перестал. Ирония здесь нежная, не циничная — это улыбка над собою, а не насмешка.
Пятая строфа собирает имена: Двина, Вильно, дорога, что «вела — не зная, в чей предел». География становится судьбой. От всего прежнего мира остаются «две избы — и пустота», а в пустоте горит свеча, «что некому подгресть». Образ — на грани символа, но удерживается на стороне вещей: это память, которая горит сама, без живого хозяина.
Финал отказывается и от отчаяния, и от лёгкого утешения. «Не возвращусь. Я это знаю трезво, без рыданья.» Трезвость здесь — достоинство: герой не обманывает себя возвратом. И всё же последний образ — утро, белеющее над дорогой — будит «что-то», что «тихое, ещё поётся». Не надежда на возвращение, а сам факт, что песня длится: тихая тень, а не обещание. Композиционно стихотворение замыкается в кольцо — дорога из финала возвращается к дороге пятой строфы, а рассвет отвечает ночи зачина.
О переводе. Русская версия задумана как певческая, а не подстрочная: она сохраняет образный строй, последовательность поворотов и кольцевую композицию оригинала, не настаивая на дословности. Главные опорные точки переданы прямо — сиротство леса, двор «в долгу», равнодушие тумана, ветка вместо стука, две избы со свечой, трезвое «не возвращусь» и поющееся «что-то» в финале. Польские топонимы (Неман, Двина, Вильно) удержаны как смысловой центр: на них стоит вся «земля отцов», и без них финал стал бы ничьим. Свободный, не вычеканенный ритм и преимущественно ассонансная рифма сохранены сознательно: слишком гладкий метр придал бы жалобе вид украшения, тогда как лёгкая шероховатость держит её при живой речи.