106. Сон-переход

Я блуждала по сну, как по волшебному, ещё незнаемому и потому – опасному, городу.

Храмы, алтари, купола, лики, священнослужители. Всё было цельно, не – отдельно, без единой зазорины на сияющем полотне.

Первыми встречали огромно-туннельные, подсвеченные золотом  арки, где маленький человечек совершенно терялся и - совершено был на виду. Из-за своей отдельности и отделённости.

Денег на билет (во сне они тоже были неожиданно нужны) не хватало. Протянутая (раскрыленная перьевым выступом) рука не удивляла. Меня – не замечали. Это было – самое главное. В остальном – всё было как у нас.

Поезда приходили.
Останавливались.
Снова уходили.
Цветное, неостанавливающееся, наполняло вагоны, автобусы, и – отчего-то очень маленькие трамвайчики.

Жилка ознобно пульсировала  с левой стороны виска, там, где давно пролегла седая (сердечная!) широкая прядка, осторожно позвякивала, причиняла физическую боль (меня нет? есть, если больно!).

Звуков не было.
Совсем.
Ещё не было (вот совершенно!) таксистов.
Кажется, в этом городе о них даже не подозревали.

… Что – было - раньше?
До этого сна?
До этих поездов и трамвайчиков, ликов и куполов, великолепных арок с неизвестным сиянием?

Была – я.
Я сама.
Я в себе.
Я с собой.

Быть просто собой тогда я ещё не умела.

До сна - был - мост.
Огромно-развёрстый.
Красивый и совершенный в своём новеньком металлическом ажуре. Очень похожий на Эйфелеву башню, которую отчего-то уложили набок далеко-далеко от Франции, от Парижа, багета, бульдогов, беретов и красных зонтов.

Мост тянулся над совершенно сухим каскадов прудов дворянской усадьбы и парные крылатые львы, когда-то сброшенные в его многометровые глубины, всё также хранили бессменно и надёжно  всех, кому довелось оказаться рядом.

Мост уходил туда, обратно, ускользал, возвращался вновь. Он прихватывал, вывешивал куски воздуха, растерянно провисшего и пружинящего над оголённым дном (вода где? невместно занимать не тебе отведённые границы). Мост разветвлялся своим могутным металлическим стволом налево, направо, искажал реальность, множил оттиски и миражи. И на каждом уступе стояла маленькая человеческая фигурка.

Там и тогда настигла меня моя взрослая болевая любовь, отчего-то решив, что одного человечка в этом пространстве слишком много.

Мост вдруг запружинил, зазвенел своим кованым туловом. Выгнулся. Присел. Почти рванулся ввысь-вдаль-вглубь. Сердце страшно, сладко качнулось. И я услышала шаги. Шаги Командора, требующего преданности и после смерти. Шаги Командора, желающего быть единственным до неё.

Зрение.
Обоняние.
Слух.
Прикосновение.
Всё это (по большому счёту) – великий обман человеческий. Такой же несуществующий, как вода под  новеньким ажуром металлического моста, где воздух провисает, уплотняется, клубится неудобно и болезненно, но не занимает не ему отведённое (пусть и пустующее – здесь и сейчас) место (неправильно! невместно!).

… А сейчас я блуждала по сну, ещё незнаемому, но уже не опасному.
Поезда приходили.
Поезда останавливались.
Поезда уходили.
Меня, как и моей неловко раскрылённой руки здесь всё также не замечали. Жилка ознобно и больно пульсировала  с левой стороны виска (я – есть! мне больно!). Вот это и было самое главное.

… Иногда я скучаю по очаровательным, отчего-то очень маленьким трамвайчикам. Это случается во времена, когда черёмуха уплотняет воздух до невозможности дыхания и парные лебеди возвращаются в усадьбу крылатых львов. Я встаю на один из уступов великолепного, ажурного, почти парижского моста, на самом дальнем краевом пределе,  и смотрю на пришедшую из неясного небытия (или именно бытия?)  голубую, еще не изобильную воду. Пара лебедей непривычно и странно щиплет красными клювами пух для гнездовья. Жёлто-стрельчатый коровяк безбашенно и гордо не отступает перед водой.

Шаги моего Командора всё так же могущественны и неотвратимы. Командора, требующего преданности после смерти. Желающего быть единственным до неё. Меня это не тяготит. Я – единственная. До. После. И – сейчас.

В том сне всё было как у нас.
Но отчего же там всё-таки не было таксистов?

Ваша
Марина Бондарева