Почему христианство первых веков

Почему христианство первых веков не имеет почти ничего общего с тем, что мы видим сегодня.

Иисус не учреждал церквей, не расписывал литургии и не составлял списков праздников. Он вообще не оставил ни одного написанного слова. Всё, что сегодня называется христианством — иконы, кресты, Троица, Богородица, обязательная исповедь, колокольный звон — появилось позже. Намного позже. И, что важно, не по воле апостолов.
По воле императоров.
Это не конспирология. Это протоколы семи Вселенских соборов, которые можно прочитать в любой богословской библиотеке. История того, как власть лепила религию под себя, растянулась почти на пятьсот лет — с 325 по 787 год. Каждый собор добавлял что-то новое. Каждый новый догмат решал конкретную политическую задачу.
Начать стоит с самого начала.
В 325 году римский император Константин созвал в Никее собрание епископов. Формально — чтобы решить богословский спор. По существу — чтобы создать единую государственную религию, удобную для управления огромной империей.
Главный вопрос собора звучал так: кем был Иисус — человеком или Богом?
Один из самых авторитетных священников того времени, александрийский пресвитер Арий, настаивал на очевидном: Иисус — Сын Божий, но не сам Бог. Это совпадало с тем, что Иисус говорил о себе в Евангелиях. За Арием шли тысячи епископов по всей империи.
Константину такой вариант не подходил.
Если Иисус — сын Бога по природе, то и любой другой человек может считать себя чадом Бога. Это опасная идея для правителя, которому нужны не равные Богу граждане, а покорные подданные. Нужен был Бог недосягаемый, единственный, непостижимый. И нужна была церковь как посредник между этим Богом и людьми.
Арий проиграл. Его учение объявили ересью.
Собор принял Символ веры, в котором Христос провозглашался «единосущным» Богу Отцу. Заодно установили дату Пасхи — по лунному календарю, через неделю после иудейского Песаха. Первый кирпич был заложен.
Пятьдесят шесть лет спустя, в 381 году, при императоре Феодосии потребовался второй.
На Втором соборе в Константинополе к двум лицам Троицы добавили третье — Святой Дух тоже был объявлен Богом. Так родилась доктрина Троицы: один Бог в трёх лицах. Лев Толстой, спустя полторы тысячи лет изучив эту конструкцию, назвал её «противным человеческому разуму страшным догматом». Константинопольский патриарх Македоний на самом соборе возражал: Дух Святой — не Бог, а сотворённое существо. Его взгляды осудили как ересь.
Несогласных на соборах вообще было принято осуждать.
К этому времени, примерно между первым и вторым соборами, был сформирован канон Нового Завета — 27 текстов, отобранных из десятков существовавших. Евангелия, написанные современниками Иисуса и содержавшие подробности его земной жизни, в канон не вошли: признаны «неканоничными». Зато прочно вошли послания апостола Павла.
Именно Павел написал то, что стало идеологическим фундаментом новой имперской религии: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога».
Толстой был прямолинеен в оценке: учение Павла — не продолжение учения Христа, а его прямая противоположность.
В 431 году собрался Третий собор в Эфесе. Повод — очередная ересь. Константинопольский патриарх Несторий утверждал, что в Иисусе было два лица: одно Божественное, другое человеческое. А Марию предлагал именовать не Богородицей, а Христородицей — матерью Христа, но не Бога.
Звучит как тонкость. На деле — политика.
Председатель собора Кирилл Александрийский решил вопрос элегантно: открыл заседание до приезда делегации из Рима и восточных епископов. Когда те приехали, Несторий уже был осуждён, а Мария — провозглашена Богородицей. С перевесом в два голоса.
Возмущённые делегации открыли параллельный собор. Дело дошло до арестов. Только через два года заключили компромиссное соглашение, которое до сих пор не признаёт Ассирийская церковь Востока.
Христианство раскалывалось на части — и каждый раскол требовал нового собора.
В 449 году на Втором Эфесском соборе сторонники монофизитства — учения о единой, исключительно Божественной природе Христа — буквально захватили зал. Когда голосование пошло не в их сторону, в зал ворвалась тысячная толпа монахов и переломала пальцы секретарям, чтобы те не могли вести протоколы.
Папа Лев I назвал это собрание «Разбойничьим».
Через два года, в 451 году, в Халкидоне собрали Четвёртый собор, чтобы исправить решения Разбойничьего. Постановили: Христос имеет две природы — Божественную и человеческую — в одном лице. Они соединились «неслитно, неизменно, нераздельно и неразлучно».
Понять это было невозможно. Принять — обязательно.
Армяне не приняли. Коптская церковь не приняла. Эфиопская, Сирийская, Маланкарская — тоже. Они до сих пор остаются монофизитами и в унию с Римом или Константинополем не входят.
В 553 году пришёл черёд Пятого собора.
На этот раз под удар попала реинкарнация. Идея о перерождении душ существовала в раннем христианстве — её разрабатывал Ориген, один из крупнейших богословов III века, чьи труды читала вся образованная Церковь. Иисус нигде прямо не отвергал переселения душ — напротив, в некоторых евангельских эпизодах оно подразумевается.
Но реинкарнация неудобна для власти.
Если у человека впереди ещё несколько жизней и он сам отвечает за своё развитие — зачем ему церковь как посредник? Зачем бояться наказания после единственной смерти? Зачем слушаться властей здесь и сейчас?
Император Юстиниан собрал 164 лояльных епископа. Папа Вигилий был против — его отправили в изгнание. Ориген был анафематствован посмертно. Все упоминания реинкарнации в текстах прошли «редактуру».
Это не случайность. Это закономерность.
В 680–681 годах на Шестом соборе разобрались с монофелитами — теми, кто считал, что у Христа была только одна воля, Божественная. Постановили: воль тоже две. Человеческая воля «покорна» Божественной.
Символично — не правда ли?
Седьмой и последний собор состоялся в 787 году при императрице Ирине. Именно она легализовала иконопочитание — практику, которая к тому моменту была официально запрещена в Византии как идолопоклонство.
История Ирины заслуживает отдельного внимания. Будущую императрицу привезли из Афин, выдали замуж за наследника престола и взяли с неё клятву не поклоняться иконам. Она дала клятву. И тайно нарушила её. Когда муж-император обнаружил у неё под подушкой две иконы, он — по свидетельствам хронистов — вскоре скончался при невыясненных обстоятельствах.
Ставши регентшей при малолетнем сыне, Ирина созвала собор и восстановила иконопочитание. Когда сын вырос и захотел править самостоятельно — по её приказу его ослепили.
Женщина, легализовавшая поклонение иконам, убрала с пути собственного сына.
Вот так выглядела история христианских догматов изнутри.
За пять столетий семь соборов последовательно выстроили систему, в которой первые христиане не узнали бы ничего знакомого. Те не крестили младенцев и не крестились сами в нынешнем смысле. Не поклонялись иконам и мощам. Не исповедовались священнику. Не совершали паломничеств. Не праздновали Рождества — этот праздник заимствован из римских Сатурналий и официально закреплён значительно позже. Они собирались вместе, читали тексты, помогали друг другу и верили, что каждый человек — дитя Бога.
Именно эту идею первой изъяли из официального учения.
Потому что она была самой опасной для власти.
Назовём вещи своими именами: то, что сегодня называется православием, католицизмом или большинством ветвей христианства — это не религия Иисуса из Назарета. Это политический конструкт, собранный по кирпичику на семи государственных совещаниях. Каждый догмат решал конкретную задачу конкретного императора. Каждая анафема была направлена против тех, кто не соглашался играть по новым правилам.
Лев Толстой понял это в XIX веке — и в 1901 году был отлучён от церкви.
Он был в хорошей компании. Арий. Несторий. Ориген. Папа Вигилий.
Всех их в своё время тоже объявили еретиками.